— Ты мне памятник должен поставить, — заявляет Вадим, не отрывая взгляда от телефона. Он сидит на диване в гостиной, вытянув ноги в серых носках, и ковыряет зубочисткой край журнального столика.
Я стою в коридоре в куртке. Под правым ботинком что-то мерзко хрустит. Наклоняюсь — раздавленная макаронина, прилипшая к подошве. Рядом валяется треснутая синяя пластиковая крышка от контейнера, в котором я обычно замораживаю бульон. К ней прилип кусок засохшего укропа.
Меня не было дома ровно двое суток. Легла на мелкую операцию, вырезали желчный. Я должна была лежать в палате неделю, но сбежала под расписку, потому что мой мобильный разрывался от сообщений. «Где колготки?», «Она не ест кашу», «Как включить стиралку?», «У нас кончилась туалетная бумага». Я разрывалась между больничной койкой и желанием приехать и разнести эту квартиру в щепки. Но я молчала, чтобы не быть вечно недовольной женой. Сама виновата, приучила: посидел с детьми — уже герой.
Перед отъездом я забила холодильник. Наварила борща, накрутила котлет, разложила по лоткам. На каждом прилепила желтый стикер с надписью: «Греть две минуты». Вадим тогда снисходительно хмыкнул, перекатывая во рту зубочистку: «Я все контролирую, не суетись. Папа вам не мама, у нас тут будет армейская дисциплина».
В итоге борщ скис — он забыл убрать его в холод, и теперь даже в коридоре стоит густой кислый душок перебродившей капусты. Зато с моей привязанной карты списалось четыре тысячи восемьсот рублей за доставку пиццы и роллов, плюс тысяча двести за какого-то уродливого пластикового динозавра, чтобы младшая не орала, пока папа играет в приставку. Шесть тысяч за два дня, при полном холодильнике нормальной еды.
— Вадик, почему куртка Алины валяется в ванной в тазу? — спрашиваю я, стягивая шарф и куртку. Шов на животе неприятно дергает.
Он вздыхает. Так тяжело, с таким усилием, будто разгружал вагоны с углем.
— Она испачкалась на горке. Я замочил.
— В горячей воде?
У меня темнеет в глазах.
— Это мембрана за семь тысяч. Ты ее убил. Она будет промокать насквозь.
Вадим откладывает зубочистку. Смотрит на меня с выражением оскорбленного праведника.
— Слушай, я с ними двое суток один на один воевал. Ты бы спасибо сказала. Я вообще-то тоже работаю.
«Тоже работает». Сидит в салоне связи два через два. А я со своими тремя ИП на удаленке, кашами и соплями — так, на курорте прохлаждаюсь.
Я заглядываю в ванную. Рядом с тазом, прямо на включенном на максимум обогревателе, стоят зимние сапоги сына. Кожаные, на натуральном меху. Подошва от жара уже пошла волнами, клей вылез желтыми пузырями. Еще шесть тысяч двести рублей в помойку.
— Зачем ты поставил обувь на обогреватель? — спрашиваю я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком от запаха плавленого клея.
— Чтобы высохли быстрее! Ты вечно всем недовольна! Я их сушил! — кричит он из гостиной.
Я заглядываю в гостиную. Там на диване сидит моя мама — приехала час назад помочь Вадику.
— Ой, ну не начинай с порога, — тянет мама, звякая ложечкой о край кружки.
Она делает глоток и добавляет:
— Справился же мужик. Дети сыты, квартира цела. Другой бы вообще к друзьям свалил пиво пить, а этот сидел.
Я смотрю на маму. Она пьет чай из моей любимой кружки, на краю которой присох коричневый чайный налет — Вадим даже посуду нормально не помыл. Мама отводит глаза к окну. Делает вид, что я просто истеричка, докопавшаяся до святого человека.
— Мам, он испортил вещей на пятнадцать тысяч за два дня, — говорю я, опираясь о стену.
— Деньги дело наживное, — философски замечает она, откусывая кусок засохшего пряника. — Главное, что отец с детьми время провел. Сблизились.
Я прохожу в детскую. Младшая сидит на ковре в одной футболке и зимних сапогах. Старший лупит пластиковым динозавром по ножке стула.
— Папа сказал, сапоги надо разносить, — радостно сообщает дочь, шмыгая носом.
Я трогаю ее лоб. Горячий. Ребенок просто горит.
— Вадим! У нее температура! — кричу я.
Он пришлепывает в детскую. Лицо недовольное, брови сдвинуты.
— Нормальная она. Носилась как угорелая, вот и горячая. Не выдумывай.
Я достаю градусник из аптечки. Ставлю ей под мышку. Жду. Писк. Тридцать восемь и две. Вадим смотрит на цифры с таким ужасом, будто это не температура, а повестка в суд. Глаза круглые, нижняя губа отвисла.
— Это она в садике подцепила! Я ни при чем, — тут же переводит он стрелки, выставляя ладони вперед.
— Она кашлянула пару раз с утра, я дал ей сироп, — вдруг говорит он, указывая на тумбочку.
Я смотрю туда. Там стоит флакон слабительного.
— Ты лечил кашель слабительным?!
— Там написано «детский»! — огрызается он, пятясь к двери.
Он машет рукой в сторону тумбочки:
— Откуда я знаю ваши эти баночки! Ты сама их переставляешь постоянно! Устроили тут лабораторию!
Я стою посреди комнаты. В животе колет. Ребенок горит. Муж бубнит про свои баночки. Хочется взять эту тумбочку и разбить об стену.
— Иди в аптеку. Купи нормальное жаропонижающее и капли в нос, — говорю я, стараясь не сорваться на крик.
— У меня денег нет на карте, — бурчит он, ковыряя заусенец на большом пальце.
Не поднимая глаз, добавляет:
— За подписку на плойке списали. Переведи мне.
Я молча достаю телефон. Перевожу ему тысячу рублей на лекарства. Он уходит в коридор, долго шуршит курткой, роняет ключи и недовольно ругается.
Я иду на кухню за водой для дочери. Наступаю в лужу сока. Хватаюсь за край стола — клеенка мерзко липнет к ладони. В раковине гора посуды, сверху плавает размокший кусок хлеба, превратившийся в серую кашу. Я выуживаю наименее грязную кружку, споласкиваю, наливаю воду и отношу в детскую. Возвращаюсь на кухню, чтобы начать все это отмывать.
И тут я смотрю на плиту. Понятно, почему в коридоре валялась только синяя крышка. Сам контейнер расплавился на решетке. Вадим, видимо, поставил его туда, а потом перепутал ручки и включил не ту конфорку. Пластик потек, бульон залил плиту и пригорел черной вонючей коркой.
— Вадим! Зачем ты включил газ под пластиком?! — кричу я, чувствуя, как садится голос.
Он заглядывает на кухню, уже в одном ботинке. Смотрит на плиту. Потом на меня.
— Я чайник хотел поставить! Перепутал конфорки, с кем не бывает! — рявкает он.
Он выпячивает грудь:
— Слушай, я тебе не домработница! Я с детьми сидел! Я отец!
Настоящий герой-одиночка, выживший в суровых условиях, пока жена прохлаждалась на больничной койке.
Руки чешутся взять этот расплавленный пластик и швырнуть в него. Но я стою и молчу. Просто отворачиваюсь.
Мама высовывается из гостиной, видит мое лицо и тут же прячется в спальню. Вадим тоже пользуется моментом.
— Иди отдохни! Я же говорил, у меня все под контролем! — кричит он уже из-за входной двери.
Дверь захлопывается. Под контролем.
Я беру металлическую щетку. С силой шкрябаю пригоревший пластик. Железные ворсинки мерзко скрежещут по черной корке, не счищая ни миллиметра. Шов на животе дергает от напряжения.
И вот скажите мне, почему, если мужик просто не угробил собственных детей за два дня, ему уже положена медаль за отвагу?