Валентина Петровна Грушина позвонила дочери в среду, сразу после обеда.
Дочь Маринка жила в соседнем районе, работала в страховой компании, держала дома двух попугаев и кота с неприличным именем Фрейд - имя придумал её бывший муж Игорь, человек с претензиями на интеллектуальность.
«Мариш, ты на обеде?»
«На обеде, да. Что-то случилось?»
«Случилось. Только ты не ори.»
«Мам, ты меня пугаешь.»
«Не пугаю, предупреждаю. Значит, так. Я сегодня утром познакомилась с мужчиной.»
Пауза.
«Ну и хорошо, мам. Тебе надо общаться, ты же сама говорила...»
«Маринка, он зовёт меня переехать к нему жить.»
Звук, похожий на то, как человек подавился чаем.
«Чего?!»
«Вот и я говорю. Ты орать долго будешь или дослушаешь?»
История была следующая.
Валентина Петровна Грушина, шестьдесят один год, пенсионерка бывшая, а ныне администратор в ветеринарной клинике «Лапа и хвост», вышла с утра в парк - просто так, подышать, потому что давление с утра было неплохое и грех было сидеть дома.
В парке на её любимой скамейке уже сидел мужчина.
Мужчине было примерно столько же, может, чуть больше. Крупный, седой, в приличном пальто и с газетой, которую, впрочем, не читал, а держал на коленях как декорацию. Рядом стояла авоська с мандаринами.
Валентина Петровна подошла к скамейке и вежливо сказала:
«Не помешаю?»
Мужчина поднял голову, посмотрел и сказал:
«Только если специально постараетесь.»
Валентина Петровна оценила ответ и села.
Помолчали. Потом мужчина предложил мандарин. Валентина Петровна взяла. Завязался разговор - сначала про погоду, потом про давление, потом про то, что в этом районе убрали нормальную булочную и поставили вместо неё суши-бар, что является, по мнению обоих, культурным преступлением.
Мужчину звали Геннадий Борисович. Вдовец пять лет, двое взрослых сыновей в другом городе, квартира трёхкомнатная в двух кварталах отсюда, пенсия нормальная плюс подрабатывает консультантом - раньше был инженером-технологом на заводе.
Просидели в парке два часа.
Перед уходом Геннадий Борисович сказал:
«Валентина Петровна, вы не обидитесь, если я скажу кое-что прямо?»
«Смотря что.»
«Мне семьдесят лет. Я уже в том возрасте, когда нет смысла тянуть кота за хвост. Вы мне понравились. Вы, я вижу, человек конкретный, без романтической мути. Поэтому скажу вот что: я устал жить один. У меня хорошая квартира, я умею готовить борщ и не разбрасываю носки. Если вам скучно одной - подумайте. Это не предложение руки и сердца, это предложение здравого смысла.»
Валентина Петровна посмотрела на него внимательно.
«А мандарины часто покупаете?»
«Каждую неделю.»
«Подумаю,» - сказала Валентина Петровна и пошла домой.
«Мам, - сказала Маринка. - Ты провела с ним два часа на скамейке.»
«Маринка, не тяни слова. Я слышу, что ты думаешь.»
«Я думаю, что два часа на скамейке - это не основание для...»
«Для чего? Я сказала, что подумаю, а не что уже собрала чемодан. Успокойся и не жуй в телефон.»
«Я не жую, я просто...»
«Жуешь. Слышно. Так вот, я тебе звоню не за разрешением, а из вежливости. Ты моя дочь, ты имеешь право знать.»
«Мама, ему семьдесят лет!»
«И что? Мне шестьдесят один. Мы оба взрослые люди с давлением и мнением о суши-барах.»
Маринка замолчала. Потом сказала осторожно:
«А он вообще нормальный? Ну, в смысле... ты же его совсем не знаешь.»
«Маринка, твоего отца я знала три года до свадьбы и что вышло? Двадцать два года прожили, а он всё равно оказался человеком, который тайком ест чужой сыр в холодильнике и делает вид, что не он. Знание человека - это иллюзия. Так что не агитируй.»
«Мам!»
«Что - мам? Я права или нет?»
Пауза.
«Права, - призналась Маринка нехотя. - Но всё равно. Это же... это же быстро очень.»
«Маринка, нам не по двадцать пять. У него радикулит, у меня колено. Мы не можем себе позволить три года переписываться в телефоне.»
Маринка некоторое время молчала.
«Мам, а он вообще, как выглядит?»
«Нормально. Крупный, седой, пальто хорошее. Газету с собой носит для солидности - сам не читает, по глазам видно.»
«Откуда видно?»
«Маринка, я сорок лет проработала с людьми, я вижу, кто читает, а кто носит для образа. Он носит для образа, но это не страшно. Это даже симпатично - значит, заботится о впечатлении. Хуже, когда человеку вообще всё равно, какое впечатление производит.»
«Логично,» - сказала Маринка с некоторым изумлением.
«Ещё бы не логично. Так. Я тебе сообщила, ты услышала, теперь иди ешь свой обед. Там небось давно остыло всё.»
«Мам, погоди. Ты правда собираешься переехать к незнакомому человеку?»
«Я сказала - подумаю. «Подумаю» означает «подумаю», а не «уже еду».»
«А если ты подумаешь и решишь - да?»
«Тогда скажу тебе. Заблаговременно. Чтобы ты успела привыкнуть.»
«Мама!»
«Маринка, прекрати тянуть это слово. Ты так говоришь «мама», будто я объявила, что записалась на Эверест.»
«Это было бы понятнее!»
«Чем понятнее то?»
«Потому что на Эверест берут паспорт и снаряжение, а ты собираешься к незнакомому мужчине с мандаринами!»
Валентина Петровна поставила чайник.
«Маринка, у него трёхкомнатная квартира в хорошем районе, он умеет готовить борщ и не разбрасывает носки. Для мужчины, его поколения, это золотой стандарт, я тебе как специалист говорю.»
«Ты не специалист!»
«Я шестьдесят один год живу среди мужчин его поколения, я очень даже специалист. Твой отец, например, носки разбрасывал и борща в жизни не сварил, и тем не менее я вышла за него замуж, потому что в двадцать восемь лет кажется, что это неважно. В шестьдесят один - важно.»
Снова пауза. Долгая.
«Мам, ты его телефон хоть взяла?»
«Взяла конечно. Я ему свой тоже дала. Мы договорились встретиться в пятницу в том же парке - он обещал принести термос с кофе. Говорит, умеет варить нормальный кофе, не растворимый.»
«Это важный критерий?»
«Для второй встречи - вполне.»
В пятницу Валентина Петровна встретилась с Геннадием Борисовичем в парке.
Он действительно принёс термос. Кофе был нормальный, без химии, с кардамоном. Валентина Петровна выпила чашку и одобрительно кивнула.
Сидели снова два часа. Говорили про детей - его сыновья звонили раз в неделю и чувствовали за это явную гордость, её Маринка звонила каждый день и тоже считала себя образцовой дочерью. Говорили про здоровье, которое уже не то, но пока ещё то. Говорили про соседей и про городской транспорт, который с каждым годом всё менее городской и всё более личное испытание.
Перед уходом Геннадий Борисович спросил:
«Вы думали над тем, что я предложил?»
«Думала.»
«И?»
«Пока думаю. Это нормально?»
«Нормально, - согласился он. - Я не тороплю. Я просто хочу, чтобы вы знали, что предложение в силе.»
«Знаю, - сказала Валентина Петровна. - Геннадий Борисович, а у вас кот есть или собака?»
«Нет. А надо?»
«Не знаю ещё. Уточняю детали.»
Он посмотрел на неё с явным уважением.
«Правильный подход.»
В субботу утром Маринка приехала без звонка.
Стояла на пороге с пакетом - там был кекс из булочной и выражение лица человека, который всю ночь не спал и придумывал аргументы.
Валентина Петровна посмотрела на пакет, потом на дочь.
«Давно не спишь?»
«Со среды, примерно.»
«Заходи. Чайник поставлю.»
Маринка зашла, разулась, сунула ноги в тапочки и устроилась на кухне. Кота Фрейда с ней не было - она приехала от себя. Выглядела Маринка действительно неважно: под глазами синяки, волосы наспех собраны, помада явно нанесена в машине на светофоре.
«Мам,» - начала она.
«Чай сначала.»
«Мам, я хочу...»
«Маринка, я сказала - чай сначала. Ты не можешь нормально разговаривать, когда голодная и без чая. Это твоя особенность с детского сада - ещё воспитательница Людмила Евгеньевна говорила, что Марина начинает нормально соображать только после полдника.»
Маринка открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Потом взяла кекс и начала его разворачивать.
Они помолчали, пока закипал чайник.
«Как встреча в пятницу?» - спросила Маринка наконец.
«Нормально. Кофе с кардамоном принёс. Умеет варить.»
«Это хорошо?»
«Это информация. Складываю данные.»
Маринка отломила кусок кекса.
«Мам, я хочу с ним познакомиться.»
Валентина Петровна налила кипяток в кружки.
«Зачем?»
«Ну как зачем? Ты, может, переедешь к нему жить. Я хочу понимать, кто этот человек.»
«А я не переехала ещё. Я даже не решила ещё.»
«Мам, ну дай мне хотя бы такую возможность! Я нормально прошу. Без скандала, без ультиматумов. Просто познакомь.»
Валентина Петровна поставила перед ней кружку и посмотрела внимательно.
«Маринка, ты будешь его проверять или знакомиться?»
«Что?»
«Вот именно - что. Одно дело прийти и познакомиться по-человечески. Другое - прийти с видом следователя и задавать вопросы про намерения и финансовую состоятельность. Ты что собираешься делать?»
Маринка слегка покраснела.
«Ну, я... просто поговорить.»
«Маринка.»
«Ну, может, немного про намерения спрошу.»
«Вот этого не надо. Слушай сюда. Если я решу, что хочу продолжать с ним общаться, я вас познакомлю. По нормальному, за столом, с едой. И ты будешь сидеть и разговаривать про нейтральные темы, а не изображать прокурора. Договорились?»
«А если он мне не понравится?»
«Тогда скажешь мне потом, когда мы будем с тобой вдвоём. Вежливо и с аргументами. Я не идиотка, Маринка, я выслушаю. Но окончательное решение - моё.»
Маринка смотрела на неё.
«Мам, тебе не страшно вообще?»
«Чего бояться?»
«Ну... вдруг не получится. Вдруг он окажется не тем. Вдруг тебе будет хуже, чем одной.»
Валентина Петровна взяла свою кружку, подержала в ладонях - грела руки, у неё вечно мёрзли пальцы с октября по март.
«Маринка, ты знаешь, сколько лет я живу одна?»
«Семь. С тех пор как папа уехал.»
«Семь. Семь лет я хожу в парк одна. Ем одна. Смотрю телевизор одна. Болею одна - вот это особенно весело, когда температура тридцать восемь и надо самой идти на кухню за таблеткой. Я уже привыкла, это не трагедия. Но привыкнуть - это не значит, что так правильно. Понимаешь разницу?»
Маринка молчала.
«Мне предложили попробовать по-другому. Человек в нормальном пальто, с кофе и без претензий на романтику. Сказал прямо, без мути. Мне такое нравится. Я не знаю, что выйдет. Может, ничего не выйдет. Но я хочу проверить. Мне шестьдесят один, Маринка, а не восемьдесят один. У меня ещё есть время пробовать.»
Маринка смотрела на мать. Долго. Потом взяла свою кружку.
«Кофе с кардамоном, говоришь?»
«С кардамоном. Хороший.»
«Ладно, - сказала Маринка. - Познакомь, когда будешь готова. Я буду молчать про намерения.»
«Вот это правильный разговор, - одобрила Валентина Петровна. - Кекс режь, он у тебя крошится весь.»
В понедельник Геннадию Борисовичу позвонил старший сын Виталик.
Виталик жил в Екатеринбурге, работал на каком-то производстве, звонил по воскресеньям и считал это достаточным участием в жизни отца.
«Пап, как ты?»
«Нормально. Познакомился с женщиной.»
Пауза.
«С какой женщиной?»
«С приятной. В парке сидела. Зовут Валентина Петровна.»
«Пап, тебе семьдесят лет.»
«Виталик, я в курсе. Паспорт видел недавно.»
«Ну, а зачем тебе...»
«Виталик, ты хочешь сказать, что в семьдесят лет уже не надо? Что уже хватит?»
Молчание.
«Нет, я не это...»
«Ты именно это. Я слышу, как ты думаешь. Виталий, в семьдесят лет мне надо ровно то же самое, что в сорок - чтобы рядом был живой человек, а не тишина и телефон раз в неделю. Без обид.»
«Пап, я не хотел обидеть...»
«Знаю, что не хотел. Ты вообще не хотел ничего плохого, ты просто уехал и занялся своей жизнью, как и должен был. Я не претензию предъявляю. Я объясняю ситуацию.»
«И что, серьёзно всё?»
«Куда серьёзнее. Предложил ей перебраться ко мне.»
Такая пауза, что Геннадий Борисович успел встать, пройти на кухню и включить плиту под кастрюлей.
«Пап. Вы познакомились в парке»
«На скамейке. Да.»
«И ты сразу предложил...»
«Не сразу. Два часа поговорили. Я понял, что человек стоящий. Виталик, мне семьдесят, у меня радикулит и хорошая квартира. Чего тянуть?»
«Она хоть нормальная?»
«Нормальная. Работает в ветеринарной клинике. Дочка взрослая. Говорит конкретно, без лишних слов.»
«И что она ответила?»
«Сказала «подумаю». Дважды уже встречались. В пятницу кофе пил с ней в парке.»
«В парке.»
«В парке, да. - Геннадий Борисович помешал в кастрюле. - Виталик, ты приехать не хочешь?»
«Когда?»
«Ну, не завтра. Но если всё сложится - познакомлю вас. По-человечески, за столом. Ты приедешь?»
Долгая пауза.
«Приеду, пап.»
«Вот и хорошо. Борщ сварю.»
«Пап, ты всегда варишь борщ, когда нервничаешь.»
«Ничего подобного. Я варю борщ, когда хочу борщ. Это разные вещи.»
«Пап.»
«Что?»
«Ты уже дважды за этот разговор подходил к плите.»
Геннадий Борисович посмотрел на плиту.
«Это потому что холодно в квартире, - сказал он без особой убедительности. - Приедешь - позвони заранее. Постельное бельё надо будет достать.»
В следующую среду Валентина Петровна пришла в парк первая.
Геннадий Борисович появился ровно в десять, как договаривались. Без газеты на этот раз - просто так, без декораций. В том же пальто. С мандаринами и термосом.
Сел, налил кофе, протянул ей.
Она взяла, подержала кружку в ладонях.
«Геннадий Борисович, - сказала она. - Я подумала.»
Он посмотрел на неё. Ждал.
«Я не готова сразу переезжать. Это слишком быстро, а я человек основательный.»
«Понимаю,» - сказал он ровно.
«Но я готова продолжать встречаться. И, наверное, через какое-то время - зайти к вам. Посмотреть квартиру. Познакомиться с обстановкой, так сказать.»
«Разумно.»
«И вы зайдёте ко мне. Тоже посмотрите. Там, конечно, однокомнатная, но она чистая и я хорошо готовлю.»
«Верю.»
«Дочка хочет познакомиться. Она нормальная, только нервничает немного. Не дайте ей сбить вас с толку - она иногда задаёт вопросы с напором.»
«У меня тоже сын с напором. Значит, квиты.»
Валентина Петровна посмотрела на него.
«Вы не разочарованы? Я думала, вы ждёте другого ответа.»
Геннадий Борисович неторопливо взял мандарин, начал чистить.
«Валентина Петровна, я ждал умного ответа. Это и есть умный ответ.»
Она кивнула. Взяла протянутую дольку мандарина.
Над парком шли облака, неторопливые, ноябрьские. Мимо соседней скамейки мамаша катила коляску и разговаривала по телефону. Где-то за кустами собака лаяла на белку.
«Кардамона сегодня чуть больше положили,» - заметила Валентина Петровна.
«Да, решил усилить. Как?»
«Нормально, - сказала она. - Можно оставить так.»
Они сидели на скамейке в парке, пили горячий кофе из термоса, ели апельсины, разговаривали о жизни. Им было интересно и уютно вести такие неторопливые и важные для них беседы.