Игрушки детства_ИИ

Было мне ещё до школы, годков пять или шесть. На лето матушка сооружала мне в огороде, в дальнем его конце, под раскидистым кустом смородины, особый «уголок» для игры. То было целое моё хозяйство, моя держава. Я натаскивала туда палочки разные — и прямые, как стрелы, и корявые, с сучками, похожие на крошечных лесных человечков. Из осколков фарфоровой посуды, что удавалось выпросить или найти, я устраивала там целые хоромы: черепок с синей каёмочкой — стол, белый, без рисунка — скамейка, а самый маленький, с золотым ободком, — парадное блюдо для праздничного застолья. И в этих хоромах селились мои куклы.

Кукол тех мы шили сами, хотя слово «шили» тут громкое. Иголки у матушки были наперечёт, каждую берегли как зеницу ока — потеряется или сломается, новую не скоро достанешь. Потому мы, ребятня, обходились без иголок и ниток. Брали лоскуток ткани, перетягивали его в нужных местах суровой ниткой или просто завязывали узелками — вот тебе и голова, вот и руки, вот и сарафан. А внутрь набивали сухого, душистого сена, что оставалось от покоса. И пахли наши куклы не заморскими духами, а летним лугом, солнцем и мёдом. И были они нам милее всяких фарфоровых красавиц из богатых домов.

Днём мы, вся окрестная мелюзга, отправлялись на промысел — собирать осколки от битой посуды. Обшаривали задворки, рылись в придорожной пыли, и каждый найденный черепочек с цветочком или золочёным ободком был настоящей драгоценностью. А за тряпочками ходили к дому портного — он жил на другом конце деревни и шил на заказ. Мы робко топтались у его крыльца и ждали, пока он вынесет нам обрезки. Портной, дядька суровый, но отходчивый, выносил целую охапку лоскутов — но всё больше узенькие полоски да острые клинышки, что оставались после раскроя. Большие-то куски у него шли в дело, в заплатки или на подкладку. А нам и эти обрезки были в радость — из них получались кукольные юбки, платки, одеяла.

И сидела я в своём смородиновом углу, расставляла палочки, раскладывала черепки, рассаживала сенных куколок, и мир мой был полон и прекрасен. И не надо было мне никаких иных богатств — всё, что нужно для счастья, давала земля, да лес, да людская доброта, пусть даже в виде узенькой полоски ситца или осколка разбитой чашки. Так и росла: ногами в огородной земле, а сердцем — в выдуманном, но таком настоящем детском раю.

Для забав своих немудрёных мастерили мы и мячики. Шили их из старых, отслуживших своё тряпок или из распоротого мешка, что уже не годился под зерно. Внутрь туго набивали опил — мелкую древесную труху, которую приносили с лесопилки. Такой мячик был лёгким, мягким и не больно бил, если ненароком попадал в лицо. Правда, радость от него была недолгой: опил быстро слёживался, ткань протиралась, и мячик, кряхтя, испускал дух, рассыпаясь по двору облаком пахучей пыли.

Куда прочнее выходили мячи, скатанные из шерсти. Наберёшь, бывало, клочья, что оставались на плетне после линьки коровы или овцы, смочишь их в тёплой мыльной воде и начинаешь катать меж ладоней — долго, терпеливо, пока не собьётся в тугой, упругий комок, что отскакивал от земли почти как настоящий резиновый. И не боялись те мячи ни луж, ни грязи — служили верой и правдой до самых холодов.

А когда поспевала боярка, мелкая да терпкая ягода, что алыми гроздьями свисала с колючих веток, у нас начиналось и вовсе иное лакомство. Мы скатывали из размятых ягод шарики, чуть присыпали их сахарным песком, если мать давала щепотку, а то и так — с кислинкой дикой, лесной. И растягивали это угощение на несколько дней: откусишь крошечный кусочек, и долго держишь во рту, смакуя терпкую сладость поздней осени.

Вот так и жили. Эти тряпичные куклы, набитые сеном, осколки фарфоровой посуды с золотым ободком, необычной, скрюченной формы палочки, похожие на сказочных зверей, мячики из шерсти и боярочные леденцы… Всё это было нашим богатством, нашей вселенной. И была в той немудрёной игре такая чистая, незамутнённая радость, такое ощущение полноты бытия, что и теперь, через долгую и трудную жизнь, воспоминания эти светятся во мне яркими, невыцветающими красками. Словно гляжу я сквозь волшебное стёклышко в тот самый сад, где девочка с сенными косицами куклы рассаживает черепки под смородиновым кустом, и сердце замирает от тихого, щемящего счастья.