Лес и Иртыш кормильцы_ИИ

Ранней весной, едва только сходил с полей снег и Иртыш начинал взламывать ледяные оковы, мои старшие братья, по родительскому наказу, отправлялись на промысел — разорять птичьи гнёзда. Только слово «разорять» тут не годится, слишком оно грубое для того, что делалось на самом деле. Брали они из каждого гнезда понемногу, с оглядкой и бережением: одно, от силы два яичка. Чтобы и птица не бросила кладку, и нам было чем живот подкрепить в голодное межсезонье.

Ходили они и на иртышские заливные луга, и на дальние болота, где гомонила перелётная дичь. А вот сорочьи да вороньи гнёзда обходили стороной — считались те яйца погаными, негодными в пищу. И хоть с голодухи, может, и их бы съели, да какая-то древняя, ещё от прабабок идущая брезгливость не позволяла.

Возвращались братья домой с добычей знатной — целыми корзинками, полными весеннего чуда. Крупные, с зеленоватым отливом яйца диких гусей и уток лежали вперемешку с теми, что помельче — перепелиными, куропаточьими, глухариными, рябенькими и тёплыми. А уж совсем крошечные, с ноготок, яички ласточек и стрижей собирали в отдельный узелок, как драгоценность.

Стрижиные гнёзда лепились по обрывистым, почти отвесным берегам Иртыша, в узких норах-печурках, вырытых в плотном песчанике. Добираться до них было опасно — оступись, и полетишь в ледяную воду. Но братья лазали ловко, как белки. И яйца у стрижей были на диво — белые, голубоватые, в крапинку, словно фарфоровые напёрстки. Собирать их можно было недели две, пока самки ещё не сели на гнёзда плотно, высиживать потомство. А как садились — всё, промысел кончался. Тут уж и матушка говорила строго: «Всё, хватит. Теперь пусть птаха детей выводит. Мы своё взяли, и ей оставить надобно».

И несли мы эти пёстрые корзинки домой, предвкушая, как матушка испечёт нам яичницу на всю ораву — жёлтую, как то самое кореневское масло, рассыпчатую и сытную. И казалось тогда, что сама весна пришла к нам в дом в этих тёплых, крапчатых скорлупках.

А ещё весной, едва земля оттаивала и по лесным опушкам пробивалась первая зелень, мы ходили в лес за диким луком, черемшой да щавелем. Возвращались с полными корзинами, тяжёлыми, пахучими — от них по избе разливался такой острый, пряный дух, что слюнки текли. И съедали мы эту первую, живую зелень до последнего стебелька, словно организм сам знал, чего ему не хватает после долгой зимы на соломе да картошке. И щи из щавеля варили, и так, с солью, жевали, и в пироги заворачивали, если мука случалась.

А летом и осенью наступало грибное да ягодное раздолье. По грибы ходили, как на работу, с вёдрами да лукошками. И приносили вороха — боровики ядрёные, подосиновики красноголовые, рыжики солёные, грузди хрусткие. Сушили их на зиму, нанизывая на суровые нитки грибные бусы и развешивая под потолком у печки. Ягоды тоже брали вёдрами: бруснику, клюкву, чернику, костянику — что по болотам, что по борам. Всё это богатство лесное, Богом данное, становилось нашим дополнительным пропитанием, без которого в голодную зимнюю пору пришлось бы туго.

А уж зимой, когда снега заметали избы по самые окна, старшие братья настораживали в лесу проволочные петли на заячьих тропах и куропаточьих лунках. И, глядишь, принесут то русака матёрого, то пару белых куропаток, что в снегу хоронились. Мясо то было не жирное, но сытное, и дух от похлёбки шёл такой, что вся изба наполнялась теплом и сытостью.

Так и выживали. Семьи-то были большие, ртов за столом — не счесть. Но лес и река нас кормили. И земля, хоть и скупая, но родная, не давала пропасть. Потому и выдюжили.