Обошлось..._ИИ

Было мне в ту пору лет одиннадцать, а может, и все двенадцать. Стояла горячая пора сенокоса, и мы, ребятня, разумеется, вертелись тут же, при взрослых — кто грабли подать, кто водицы испить принести. А в обеденный час, когда солнце вставало в зенит и воздух плавился от зноя, мы с мальчишками по старой привычке побежали на Иртыш — остудиться, смыть с себя сенную труху и усталость.

Полезли в воду, визжим, брызгаемся. И вдруг — не помню я того мига, словно кто вырезал его из памяти острым ножом. Говорят потом, попала я в воронку, затянуло меня в тёмную, холодную глубину, закрутило и потащило ко дну. Ни крикнуть, ни вздохнуть — одна вода кругом, тяжёлая, как ртуть.

Очнулась уже на берегу. Вокруг мужики с покоса стоят, лица хмурые, мокрые — они меня из реки и выволокли. Кто-то за ноги держал, воду вытряхивал, кто-то по щекам хлопал. Откачали. Вернули с того света.

С тех самых пор засела во мне эта боязнь глубокая, до дрожи в коленках. На воду смотрю — и вижу не гладь речную, а ту бездонную воронку, что однажды меня едва не забрала. Иртыш-батюшка хоть и кормилец наш, и зимняя дорога, а всё же чужая душа — тёмная вода.

А был ещё один случай на покосе, тоже чуть не ставший для меня последним. Работали мы все в поле, солнце пекло нещадно, и вдруг по стану, с диким храпом и вытаращенными глазами, понеслась лошадь, запряжённая в конные грабли. То ли овод её ужалил, то ли ещё какая напасть приключилась — только сорвалась она с места и пошла крушить всё на своём пути.

Кто-то истошно закричал: «Берегись!» И мы, ребятня, кинулись врассыпную, да куда там бежать-то — кругом телеги, а между ними привязанные лошади стоят, головами к нам, задами наружу. Я и побежала по узкому проходу меж телег и лошадиных крупов. И тут одна из них как взбрыкнёт задними ногами, то ли от шума, то ли от общей суматохи, и попала мне копытом аккурат в спину, пониже пояса.

Удар был такой силы, что меня, словно тряпичную куклу, отшвырнуло под телегу. В глазах потемнело, дыхание спёрло. Потом, когда очухалась и поднялась кое-как, спина горела огнём. А к вечеру расплылся там синяк — чёрный, страшный, во всю поясницу. И неделю после того мочилась я с кровью. В больницу не пошла — кто ж меня повезёт, да и не принято было по каждому такому случаю к докторам бегать. Лежала дома пластом, мать отпаивала травяными настоями да прикладывала холодные тряпки.

А через неделю, чуть отдышалась, поднялась и снова на покос. Куда денешься — страда, каждая пара рук на счету, лежать некогда. Так и выходили нас и земля-матушка, и река, и собственное терпение. И ничего, выжили.