Знакомые с маслозавода_ИИ

На маслозаводе у нас работали люди вольнонаёмные, не колхозные. И жилось им, по нашим-то меркам, куда вольготнее. Заводские сами держали огороды, скотину во дворе обихаживали, и труд их был строго по часам — от звонка до звонка, с нормированным рабочим днём. А главное, каждую получку несли им живые деньги в конверте, и на те деньги могли они купить в лавке всё, что душа пожелает и кошелёк позволит. Но вот что любопытно: дети их, заводские, бегали по улице в таких же точно заплатках и перешитых с отцовского плеча пальтишках, что и мы, колхозные. По одежде-то и не отличишь, чей сын сытнее ест. Были у нас среди таких семейств и добрые знакомые.

Были у нас на селе и такие знакомые — Шабунины. Мать в том семействе, Мария Михайловна, служила на маслозаводе бухгалтером. Женщина она была худая до прозрачности, с резкими чертами лица, выдававшими в ней еврейскую кровь, и вечно при параде — губы подведены, брови дугой, словно и не в глухой деревне живёт, а в каком губернском городе. Растила она двоих сыновей: младшего Альку да старшего Эдьку.

С Эдькой тем мы в одном классе до седьмой зимы проучились. И был он парень видный: смуглый до черноты, и усы у него пробивались куда раньше, чем у наших сверстников.

Много позже слыхала я, что Эдька тот самый в люди выбился — на врача выучился. А потом и вовсе, говорили, подался в земли дальние, в Израиль, к исторической своей родине. Вот ведь как судьба человека поворачивает: от печки-буржуйки да картошки в мундире до самой Святой земли.

А иное семейство — Борновицкие. Мать их тоже при заводе состояла, простой рабочей, одна тянула троих, а то и четверых ребятишек. Старшие парни — Мишка да ещё один, имени которого я теперь уж и не припомню — водили тесную дружбу с моими старшими братьями, Геннадием и Анатолием. Дружба та была особого, зимнего замесу. Летом-то не до гулянок: братья мои с утра до ночи в колхозе спину гнули, да и Борновицкие, поди, тоже без дела не сидели. Зато уж как ляжет снег, как скуёт Иртыш ледяным панцирем, тут уж начиналось: то наши парни в Корнево убегут, то Мишка с братом к нам нагрянут, все в морозном пару, в заиндевелых шапках.

И вот однажды заявился к нам Мишка, и не с пустыми руками. Протягивает он матери тёмный, плоский, словно боб перезимовавший, кусочек. Матушка повертела его в пальцах, понюхала и говорит: «Гляди-ка, сахарин. Мать, видать, с завода гостинец прислала». Для нас, привыкших к редкому куску колотого сахара, это был дивный заморский гостинец. И был тот сахарин тёмен лицом, но сладок душой, и пили мы с ним пустой кипяток, словно чай в богатом доме. Так и запомнился мне этот жест — принесённый через снега и морозы кусочек заводской щедрости и простой человеческой доброты.

Вскипятили мы самовар, налили по кружкам дымящегося кипятку и бережно, словно величайшую драгоценность, опустили туда тот самый тёмный сахарин. Попили чаю вприкуску с этим заводским лакомством — и на душе потеплело. Матушка же в долгу не осталась: собрала Мишке ответный гостинец — добрый кусок хозяйственного мыла, по тем временам тоже не последняя ценность.

Жили Борновицкие без коровы, а потому и молока своего не видели. Зато свиней да кур выкармливали на пахте — брали её вдоволь на маслозаводе, благо мать там работала. Тем и держались.

А после судьба занесла их и вовсе на край земли. Мишка, старший, ушёл служить на Морфлот, да так и прикипел душой к Дальнему Востоку. Отслужил, осел там прочно и вызвал к себе всю семью — мать с младшими. Стали они все работать в рыбной промышленности: солили, коптили, перерабатывали дары моря. Одна из девчонок Борновицких, младше меня, устроилась и вовсе на каком-то далёком острове, где и обзавелась семьёй.

И вот что потом рассказывали в письмах, матушка читала нам вслух, ахала и крестилась. То ли в пятидесятых, то ли в шестидесятых годах случилось в тех краях землетрясение. Остров тот, где жила Борновицкая, начал погружаться в море. Очевидцы сказывали, будто земля уходила из-под ног боком, пластами оседала, а снизу, из трещин, проступала чёрная вода. И в том кромешном аду муж её спас — схватил жену с ребёнком да затащил в какую-то подвесную люльку, то ли рыболовную, то ли строительную. Там они и переждали, пока утихла стихия. Живы остались, хоть и без всего нажитого. Матушка, пересказывая это, всякий раз плакала и добавляла: «Вот ведь доля человеческая — из нашего-то Корнева да в морскую пучину».