Я не любила дачу. Никогда не любила. Запах прелой земли, резиновые сапоги у порога, липкие помидорные руки отца, когда он обнимал меня после грядок.
Мне всегда казалось, что всё это лишнее: картошка, огурцы, кабачки размером с младенца – всё ведь можно купить в магазине.
Отец только улыбался:
– Своя земля – это не пусто, Оля.
Я пожимала плечами. Какое «не пусто»? Шесть соток суглинка в сорока километрах от города, облупленный домик с покосившимся крыльцом и колодец, из которого пахло водорослями. Богатство.
***
Он получил этот участок в девяносто втором. Мне тогда было девять лет, и я помню, как он приехал домой с какой-то бумагой и долго сидел на кухне, разглаживал её руками, будто боялся, что она исчезнет.
Мама смотрела через плечо и спрашивала, что там. Земля, говорил он. Наша земля. Первые годы мы ездили туда каждые выходные. Отец грузил в багажник лопаты, вёдра, рассаду в старых молочных пакетах. Мама брала термос и бутерброды.
На участке у нас была яблоня – кривая, старая, с дуплом на уровне пояса. Я таскала туда одеяло и книжки. Читала, пока отец копал, а мама сажала цветы вдоль забора – ноготки, флоксы, что-то ещё оранжевое, названия которого я не знала. Запах этих цветов я помню до сих пор – резкий, немного горьковатый, летний.
Иногда отец подходил, садился рядом на траву. Не говорил ничего особенного. Просто сидел. Смотрел на грядки, на небо, на меня. Однажды сказал, ни к кому не обращаясь, просто в воздух: хорошо, что у нас это есть.
Я не поняла тогда, что именно он имеет в виду. Думала – огород. Предлагал яблоко – прямо с ветки, не мытое. Я брала. Мне было хорошо там, если честно. Но я бы никогда в этом не призналась.
***
Потом я выросла. Появились дела, подруги, институт, работа, муж. Дача стала чем-то далёким, как детский велосипед или зимние сапоги, которые жалко выбросить, но и носить уже не будешь.
Отец звонил каждую весну. Голос у него был всегда одинаковый – бодрый, чуть виноватый, как будто он заранее чувствовал, что откажу.
– Оля, вы в эти выходные не собираетесь? Картошку сажать. Вдвоём бы быстро управились.
– Пап, не получается, работы много.
– Ну ладно. Справлюсь.
Или звонил в июне: помидорная рассада стоит, может на следующей неделе? Я говорила, что постараюсь. Не приезжала. Он не упрекал. Никогда не говорил: ты обещала, почему не приехала. Просто в следующий раз звонил снова, с тем же голосом, будто прошлого разговора и не было.
Один раз – это был, кажется, май, года три назад – он позвонил в воскресенье утром. Я только проснулась, взяла трубку без настроения.
– Оля, ты как?
– Нормально, пап. Сплю ещё. Что случилось?
– Да ничего. Просто звоню. Сирень тут зацвела, думал тебе сказать. Ты же любила сирень.
Я помолчала секунду, не зная, что ответить. Потом сказала: здорово, пап. Буду, наверное. И поторопилась заканчивать разговор. Дела. Воскресенье, планы.
Я не приехала. Сирень отцвела без меня.
Брат Андрей отказывался ещё проще. Зачем, говорил он, в магазине всё есть, и лучше, и дешевле, если посчитать труд. Отец только вздыхал в трубку. Никогда не злился. Вздыхал – и всё.
***
Теплицу он строил три года. Это была его идея – сварить каркас из старых труб, натянуть плёнку, сделать грядки для томатов и перца.
Мы с Андреем приехали однажды летом – Андрей был в Москве проездом, завернули к отцу на пару часов – и увидели её уже готовой.
Кривоватую, немного перекошенную, но крепкую. Внутри пахло теплом, томатной листвой и нагретой плёнкой. Рядами стояли кусты, подвязанные к верёвкам. Аккуратно, каждый.
– Ты сам всё это сделал? – спросила я.
– А кто ж ещё, – ответил он и посмотрел на теплицу так, как смотрят на что-то хорошее. Не с гордостью – спокойно. Как смотрят на то, во что вложил себя и не пожалел.
Андрей сказал, что проще было купить готовую, разборную, в магазине. Отец не ответил. Пошёл поливать.
Я тогда не поняла этого взгляда. Поняла потом – уже слишком поздно.
***
В тот август я была в городе. Жара стояла третью неделю, асфальт плавился, вентилятор гонял горячий воздух по комнате. Отец, как всегда, был на даче. Один – мама к тому времени уже несколько лет жила у сестры в Туле, после их тихого, без скандалов, расставания.
Позвонила соседка по участку, тётя Нина. Голос у неё был странный – слишком ровный, слишком осторожный.
– Оля, твоему отцу плохо стало. Прямо на грядках. Мы вызвали скорую, увезли его. Она назвала больницу. Я уже надевала туфли.
Я успела. Но врач вышел ко мне в коридор с таким лицом, что я всё поняла раньше, чем он открыл рот. Сердце. Быстро. Он не мучился – сказал врач, как будто это должно было помочь.
Я сидела на пластиковом стуле в больничном коридоре и не плакала. На соседнем сиденье кто-то оставил пакет с яблоками, и я почему-то всё смотрела на него.
Мимо ходили люди в халатах, проехала каталка, кто-то говорил по телефону у окна. Всё это было рядом и одновременно очень далеко, как будто я смотрела в аквариум.
Я думала об одном. Последний раз я была на даче два года назад. Мы приехали на пару часов, я помогла прополоть одну грядку, выпила чай с вареньем на крыльце и сказала: пап, нам ехать надо.
Он кивнул. Проводил до калитки. Помахал рукой. Я не обернулась. Два года. Он звал каждую весну, а я говорила: работы много, пап.
***
Первые недели после того, как мы проводили его, всё было как в тумане. Андрей приехал из Самары. Мы занимались бумагами, звонками, мамой – она взяла себя в руки лучше, чем мы ожидали, приехала, была рядом, молчала. Соседи приносили еду. Дни текли.
Потом туман начал рассеиваться, и стали проявляться вещи, о которых нужно было думать. Дача в том числе.
Мы поехали туда через месяц. Первый раз вдвоём с Андреем, без отца. Калитка скрипнула так же, как всегда. Участок выглядел брошенным – всего месяц, а уже заросло.
Помидоры в теплице почернели, неснятые. Огурцы разрослись и пожелтели. Грядки с морковью затянуло сорняком. Отец не успел убрать урожай.
В домике пахло деревом и старой пылью, немного машинным маслом – он чинил здесь всякую мелочь, держал инструменты на полке над верстаком. На гвоздике у двери висел его старый картуз, выцветший, с тёмным пятном на козырьке от пота.
Рядом стояли резиновые сапоги – он их никогда не забирал в город, они всегда ждали его здесь. На верстаке лежали плоскогубцы, моток проволоки, несколько гвоздей, расставленных по баночкам из-под кофе. Всё аккуратно. Всё на своих местах. Как будто он просто вышел и сейчас вернётся.
На столе стоял стакан с карандашами. Рядом лежала тетрадь. Обычная, в клетку, потрёпанная по углам. Я взяла её машинально.
Внутри был план участка, нарисованный от руки. Аккуратные прямоугольники грядок, подписанные карандашом: морковь, свёкла, лук, томаты. Даты посадки.
Заметки на полях мелким почерком: эту грядку с осени навозом, у дальнего забора сыро – поднять, яблоню пора обрезать. И в конце, на последней исписанной странице, список под заголовком «следующий год»:
Поставить новый столб у ворот – старый повело. Расширить теплицу – Андрей давно хотел перцев. Позвать Олю на майские. Она давно не была.
Я дочитала до конца и закрыла тетрадь. Постояла, держа её в руках. Тетрадь была лёгкая, страниц пятьдесят, не больше. Тонкая обложка, чуть замусоленная по краю – он брал её часто, листал, дописывал.
Последняя запись была сделана аккуратно, без спешки. Ровные буквы, точка в конце каждой строчки. Он не торопился. Он думал, что времени ещё много.
Андрей стоял у теплицы спиной ко мне. Плечи у него были опущены.
– Он всё равно на нас рассчитывал, – сказал он, не оборачиваясь.
Я не ответила. Я стояла и смотрела на грядки. На помидоры, которые никто не снял. На дорожку, которую отец посыпал мелким песком – ровно, аккуратно, чтобы не скользили осенью.
Он звонил каждую весну. Каждую весну. А я говорила: работы много, пап.
***
Решение продавать мы приняли не сразу. Сначала говорили: посмотрим. Но оба понимали – никто из нас не будет сюда ездить. Слишком больно, и слишком мы отвыкли. Участок без него был просто землёй.
Покупатель нашёлся быстро. Мужчина лет пятидесяти, плотный, в белых кроссовках, которые сразу стало жалко на этой земле. Приехал на большой машине, вышел, огляделся. Достал телефон, начал что-то мерить, считать.
Ходил по участку и смотрел не на грядки. Смотрел сквозь них. Прикидывал, где поставить дом, где гараж. Прошёл вдоль забора, потыкал носком кроссовка в землю у угла – проверял. Заглянул в домик, окинул взглядом верстак, полки с инструментами, картуз на гвоздике. Вышел, ничего не сказал про это.
Остановился у теплицы, потрогал трубу каркаса. Качнул – каркас не шелохнулся.
– Крепко сделано, – сказал он. – Под снос сразу пойдёт. Нам это не нужно. Вот здесь въезд сделаем, здесь фундамент. Земля ровная, хорошо.
Андрей кивнул. Я смотрела на теплицу и думала: крепко сделано. Три года он её строил. Крепко. Сваривал трубы, натягивал плёнку, возился один. Через месяц здесь не будет – ни теплицы, ни грядок, ни дорожки с песком. Ровное место под фундамент.
Мы подписали бумаги. Получили деньги. Сели в машину. Андрей долго не заводил двигатель. Смотрел прямо перед собой.
– Пап думал, мы будем сюда ездить, – сказал он наконец.
– Да, – сказала я.
– Он каждый год звал.
– Да.
Больше мы ничего не сказали. Андрей завёл машину. Долго выруливал с узкой дорожки между заборами – здесь всегда было тесно, отец всегда говорил, что надо бы попросить соседей подрезать кусты с той стороны. Не попросил. Или попросил, а они не подрезали. Я не знала.
Мы выехали с просёлочной на шоссе. Я смотрела в окно, как поворачивает и исчезает из вида покосившийся забор из старых досок.
Последнее, что я увидела – угол, где росла смородина. Тёмно-зелёная, густая. Отец сажал её черенками, я это помнила. Говорил: смородина – дерево терпеливое, главное посадить правильно, а дальше сама.
Через месяц её тоже не будет.
***
Я долго думала потом: зачем ему всё это было нужно? Он мог не сажать столько. Мог меньше возиться. Купил бы на рынке – вышло бы то же самое, и сил меньше.
Но он каждую весну копал. Каждое лето поливал. Каждую осень собирал и раскладывал по банкам – огурцы, помидоры, варенье из смородины, которую сам посадил вдоль забора. Привозил нам. Ставил на стол без слов, чуть смущённо, как будто боялся, что откажем.
Я думаю, он не умел говорить о том, что ему важно. Не умел позвонить и сказать: Оля, я скучаю, приедь просто так, без повода. Ему нужен был повод. Картошку сажать. Рассада стоит. Сирень зацвела – ты же любила сирень.
Это и был его язык. Земля, грядки, звонки каждую весну. Банки с огурцами, которые я ставила в шкаф молча, не думая о том, сколько он за ними стоял, сколько поливал, сколько вёз в тяжёлой сумке через весь город.
Он звал нас не работать – просто быть рядом. Сидеть на траве под яблоней, есть немытое яблоко прямо с ветки. А мы слышали только про огород.
Тетрадь я забрала с собой. Она лежит у меня в ящике стола. Иногда достаю и смотрю на последнюю страницу. На эти три строчки: новый столб, расширить теплицу, позвать Олю на майские.
Ещё я иногда думаю про последний раз, когда он привёз нам банки. Это было осенью, за несколько месяцев до всего. Позвонил снизу: я тут, выйди. Я вышла – он стоял у подъезда с сумкой-тележкой, в своей клетчатой рубашке, немного запыхавшийся от лестницы.
В сумке было двенадцать банок: огурцы, помидоры, два варенья. Поставил у двери, я сказала спасибо, он сказал ну ладно и пошёл. Я даже не предложила ему чаю.
Двенадцать банок. Он нёс их с пересадкой на двух автобусах. Он собирался продолжать. Думал о следующем годе. Рассчитывал на нас.
Участок мы продали быстро. Деньги поделили. А того, что я не успела сказать, в его тетради не было.
И нигде уже не будет.
***
Я написала этот рассказ про чужого отца. Но пока писала – думала про своего. Про звонки, на которые отвечала второпях. Про «потом», которое не всегда наступает.
Скажите честно, когда вы последний раз приезжали просто так, без повода?
Подпишитесь – здесь истории, после которых хочется позвонить родителям.
Читайте также – истории, которые остаются с вами: