Иногда после тяжёлых боёв, когда враг отступает, возникает ложное ощущение, что он стал слабее, утратил свою жестокость. Что усталость и поражение смягчили противника. Некоторые даже начинают думать, что отступающий враг уже не так опасен. Что он, может быть, даже раскаялся. Но это — опасное заблуждение.
Я соглашусь, что подобное мнение применимо не ко всем ситуациям и бывают исключения. Но история двух пленных фрицев, описанная ниже, поражает своей бесчеловечностью.
Два пленных — солдаты 329-го сапёрного батальона, Пош и Бишоф. Обычные солдаты. Ни офицеры, ни эсэсовцы, ни сотрудники гестапо. Простые исполнители приказов. Их допрос показал, насколько повседневной была для них «работа» в мирных деревнях.
Пош рассказал спокойно, почти буднично:
«Я давно в армии. За это время пришлось участвовать в зачистке нескольких населённых пунктов. Названия не запоминаю — русские имена трудно произносить. Недавно, при отходе из района Пустошки, мы ... несколько деревень — (упоминает названия населенных пунктов). Мы работаем парами. Каждая группа должна ... три или четыре села. Это входит в наши обязанности как сапёров. Но нам поручают и другое — эвакуацию местного населения. С русскими сложно: они прячутся в лесах. Чтобы остальные не убегали, мы иногда ... несколько человек в качестве примера. Или ... их. За последние дни — восемнадцать человек ..., ещё трёх или четырёх … Точно не скажу».
Его товарищ, Бишоф, действовал иначе. Он не занимался казнями, но признавался, в более страшных преступлениях.
«Я не стремился причинять страдания, — говорил он. — Я считал себя миролюбивым. Но времени не хватало. Часто поджигали строения, не проверяя, есть ли внутри кто-то. Если бы мы начали выгонять людей, это заняло бы слишком много времени. Я лично участвовал в ... нескольких домов, где находились люди… Семь или восемь случаев — примерно столько».
Они говорили без эмоций. Без раскаяния. Как о рутине. Как о задании, выполненном по уставу.
Можно подумать, что эти признания исключения. Но нет. Это система. Зачистки деревень, принудительная эвакуация, запугивание — всё это было частью стратегии, направленной на подавление сопротивления, на деморализацию населения. Исполнителями становились не только отряды СС, но и обычные части вермахта. Сапёры, пехотинцы, водители — все, кто оказывался в зоне оккупации, в той или иной мере становились участниками этой политики.
И важно понимать: за каждым таким признанием — судьбы людей. За названием «Васильки» — целая деревня. Дети, которые играли у колодца. Женщины, пекшие хлеб. Старики, сидевшие у печи. Всё это исчезло в огне. И теперь, когда бойцы возвращаются с фронта, они будут искать родные места. Будут искать письма, весточку. А вместо этого — пепелище и тишина.
Некоторые, глядя на пленных и их усталые лица, начинают думать, будто война их «облагородила», что они стали другими. Но важно понимать, что абсолютно любой приказ выполняется в подавляющем большинстве случаев. Даже если человек говорит, что он «миролюбив», он всё равно продолжает уничтожать.
Надеяться, что враг сам по себе изменится, — значит не понимать сути оккупации. Она строится на подавлении, на страхе, на уничтожении всего, что может стать опорой для сопротивления.
Не смотрите, что двое с изображения выглядят как бомжи. На первый взгляд фото может показаться даже комичным. И правда, дылда стоит рядом с невысоким человечком. И оба выглядят так, будто годами жили на помойке. Но вглядитесь в их лица и просто попробуйте найти там раскаяние.
Больше материалов в моем телеграм канале. Подписывайтесь!