— Товарищ капитан третьего ранга, - комдив Орёл постучал пальцем по столу, - без победы не возвращайся.
Маринеско молчал и разглядывал носки сапог. Его уже ждал трибунал за самовольную отлучку в финский город Турку, и шансов выкрутиться не было никаких.
— Понял, товарищ комдив, - ответил Маринеско глухо.
— Ничего ты не понял, - Орёл досадливо отвернулся к окну. - Иди.
Так в январе 1945 года С-13 стала единственной «штрафной» подлодкой за всю историю советского флота, и ушла она в поход, который позже назовут «атакой века».
Прежде чем двигаться дальше, я попрошу читателя выбросить из головы образ героя-подводника, потому что Александр Иванович Маринеско таким не был. Он был одесситом по крови и по повадкам, сыном румынского кочегара Иона Маринеску и украинки Татьяны Коваль, вырос на черноморском берегу, где мальчишки с семи лет ловили бычков, а флотские ругательства знали раньше молитв.
Сначала он был юнгой на пароходе «Севастополь», потом отучился в Одесском морском техникуме, ну а далее пошел на флот, где и началась его вся морская биография, которая у другого бы тянула на тихое и ровное продвижение по линии военморов, а у Маринеско превратилась в хронику взысканий.
Он загуливал, садился играть за карты с сослуживцами (комиссару дивизиона подлодок, допустившему в своей епархии такие игрища, потом влепили десять лет лагерей), а с политработниками не ладил принципиально.
В октябре сорок первого его исключили из кандидатов в члены ВКП(б), и только общая фронтовая неразбериха спасла от более серьёзных последствий.
В сорок втором «Малютка» М-96 под его командованием потопила немецкий транспорт, и за это дело капитан-лейтенант получил орден Ленина и был снова принят кандидатом в партию.
Через полгода ему влепили очередное взыскание.
«Маринеско был очень живой, энергичный, весёлый человек, - вспоминал радист лодки Михаил Коробейник. - Экипаж его очень любил за человечность, за храбрость, за боевой опыт».
Один из моряков С-13 Станислав Звездов, давший уже в наши дни интервью «Московскому комсомольцу», говорил прямее:
«Маринеско был именно личностью, он был открытым, дерзким, мог возразить любому начальнику, независимо от положения. Всегда говорил правду в лицо, а таких начальство не любит».
А у начальства память, читатель, долгая. И однажды начальство припомнило капитану буквально всё сразу.
В канун сорок пятого года С-13 находилась в финском Ханко. Лодка стояла у пирса полностью готовая к очередному походу, команда томилась в плавбазе.
И вот тут Александр Иванович с приятелем, тоже командиром подлодки, решил отметить Новый год по-человечески, в городском ресторане соседнего Турку.
«Дело было в Турку, - рассказывал Маринеско своему другу, писателю Александру Крону. - Финляндия вышла из войны, и советские корабли и лодки стояли в некоторых её балтийских портах. Мы ждали приказа в поход. Скука была неимоверная!»
Крон позже напишет о подводнике книгу «Капитан дальнего плавания», и там эта сцена занимает несколько страниц. Если вкратце, то заказали стол, разговорились, запели песни, а потом Александр Иванович познакомился с хозяйкой гостиницы, оказавшейся шведкой русского происхождения.
Ему тогда было тридцать один, ей двадцать шесть. Командир С-13 в самую горячую ночь накануне похода исчез с подлодки на двое суток, а экипаж, оставшийся без командира, успел крепко подраться с местным населением.
Утром в штабе началось...Ведь пропали два командира подводных лодок. Посыльного за Маринеско послали, тот вернулся с богатой коллекцией новых русских выражений. Шведку проверили по линии СМЕРШ (в особом отделе её поначалу приняли за немецкого агента, а самого капитана заподозрили чуть ли не в государственной измене).
Командующий Балтийским флотом адмирал Трибуц, человек по природе не из нежных, твёрдо решил отдать Маринеско под трибунал.
И тогда произошло то, что в советском ВМФ вообще-то не практиковалось.
«К комдиву пришла делегация от команды, и они сказали, мол, с другим командиром в море идти не хотим, - вспоминал потом Маринеско в пересказе Крона. - Комдив Орёл понял настроение экипажа, и я ушёл в поход искупать вину».
Разбор дела отложили до возвращения С-13 из похода. Капитану 1 ранга Орлу и правда выбора не оставалось, ведь менять командира накануне выхода означало срывать весь рейс, а на лодке, для полного комплекта, ещё и прикрепили надзирающим политработника Б. Крылова.
Так С-13 и превратилась в подплавовский аналог штрафбата.
Одиннадцатого января сорок пятого подлодка вышла из Ханко и взяла курс на Готланд. Впереди были почти три недели шторма. Экипаж пристёгивался к койкам, чтобы не вылететь при качке, цели мелькали и пропадали, один из атакованных кораблей оказался ловушкой, а «штрафник» Маринеско ходил по центральному посту мрачнее тучи.
«Александр Иванович был прекрасным военным тактиком, - вспоминает тот же Звездов. - К слову, он хорошо играл в шахматы. Ведь удачная торпедная атака, расчёт пути следования, это как блестяще сыгранная шахматная партия!»
Вот только шахматы в штормовой Балтике играть было не с кем.
Между тем, читатель, из Готенхафена (бывшая польская Гдыня) готовился выйти в море «Вильгельм Густлофф», и это отдельная история, без которой «атаку века» понять будет сложно.
Лайнер построили в тридцать седьмом на гамбургской верфи «Blohm und Voss», и был он гордостью нацистской программы «Сила через радость», которая занималась в Германии организованным отдыхом трудящихся.
Десять палуб, длина двести восемь метров, 489 одинаковых кают (социалистический принцип, как ни смешно).
Пятидневный средиземноморский круиз обходился в 150 рейхсмарок, месячный заработок немецкого почтальона. Первоначально лайнер собирались назвать «Адольф Гитлер», но в начале тридцать шестого в швейцарском Давосе студент-медик Давид Франкфуртер покушался на руководителя швейцарского отделения НСДАП Вильгельма Густлоффа, и Геббельс из этого малоизвестного функционера спешно слепил мученика.
На спуске судна присутствовал лично фюрер и, по легенде, торжественно заявил: «Третьему рейху Титаники не нужны!»
Эту фразу ему ещё припомнят.
К январю сорок пятого «Густлофф» был перекрашен в маскировочный цвет, оснащён зенитками и стоял у причала Готенхафена плавказармой 2-й учебной дивизии подводников, ждал последних пассажиров.
Пассажиров набилась тьма. К тридцатому января на борту скопилось, по современным немецким подсчётам, 10 582 человека: 918 курсантов-подводников, 173 члена экипажа, 373 женщины из вспомогательного корпуса Кригсмарине, 162 тяжелораненых и почти девять тысяч беженцев из Восточной Пруссии.
Полгорода пыталось сесть на пароход, уходивший от наступающей Красной армии, поэтому билеты раздавали с боем.
В половине первого дня лайнер отчалил от пирса. На капитанском мостике собралось сразу четверо старших офицеров, и между ними тут же разгорелся скандал.
Капитан судна Фридрих Петерсен, отставник, вызванный из запаса, настаивал на прямом фарватере. Корветтен-капитан Вильгельм Цан, командир 2-й учебной дивизии подплава, требовал противолодочного зигзага.
— Господин Петерсен, мы идём практически без эскорта, - Цан раздражённо ткнул в карту. - Зигзаг обязателен.
Петерсен снял фуражку, вытер лоб.
— И наскочить на мины? Благодарю покорно.
Ещё два капитана торгового флота поддерживали то одного, то другого, но к общему мнению не договорились. Эскорт у «Густлоффа» был жалкий, торпедолов TF-19 почти сразу вернулся в порт из-за течи, а миноносец «Лёве» при двенадцати узлах хода в боковой ветер начал отставать.
К вечеру лайнер шёл совершенно один, и тут Петерсен, услышав по радио о встречном конвое тральщиков, приказал для страховки включить ходовые огни.
Это был подарок судьбе, и Александр Иванович его не упустил.
Вечером тридцатого января гидроакустик С-13 старшина 2-й статьи Шнапцев доложил командиру о далёких шумах винтов. Штурман капитан-лейтенант Николай Редкобородов быстро просчитал курс сближения.
— Александр Иванович, цель крупная, идёт с востока, - штурман повернулся от карты.
Маринеско склонился над прокладкой, постучал пальцем по стеклу.
— Зарядку батарей прекратить. Полный ход.
В 21:10 верхняя вахта С-13, стоявшей в надводном положении, увидела на чёрном зимнем горизонте рождественскую ёлку, ярко освещённый лайнер, шедший всеми огнями и без зигзагов.
Дальше было два часа такой погони, каких уставы не описывают. С-13 в надводном положении обычно давала около восемнадцати узлов и догнать быстроходный лайнер не могла в принципе, но «Густлофф», перегруженный беженцами, после ремонта и долгого простоя, плёлся под двенадцать.
Маринеско обошёл его параллельным курсом, подкрался с береговой стороны (откуда немцы атаки в жизни не ждали, там было мелко), и с дистанции семьсот метров дал торпедный залп из четырёх носовых аппаратов.
На каждой торпеде была надпись: «За Родину», «За Сталина», «За советский народ», «За Ленинград». Три пошли в цель, одна не вышла из аппарата, и я хочу обратить внимание читателя вот на какую подробность.
Застряла именно торпеда с надписью «За Сталина».
Первая торпеда ударила в нос, вторая прошла в бассейн, куда поместили сотни женщин из вспомогательного корпуса (они так и не выбрались), третья пробила борт в районе машинного отделения, дизели встали, свет в кают-компаниях погас.
На мостике капитан Петерсен, по воспоминаниям спасшихся, медленно опустился в кресло и тихо сказал:
— Вот и всё.
Цан рядом молча застегнул кобуру. В отсеках ниже ватерлинии опустились водонепроницаемые переборки, отрезав матросов на нижних палубах. Шлюпки рвали тросы и переворачивались. Крен на левый борт быстро дошёл до двадцати градусов, потом до тридцати, потом до безнадёжных сорока пяти. Через час с небольшим после залпа «Вильгельм Густлофф» ушёл под воду.
Спаслось, по данным хрониста Хайнца Шёна (сам он был на борту 18-летним стажёром), 1239 человек из более чем десяти с половиной тысяч, бывших на борту.
«Титаник» по этим цифрам остался далеко позади.
С-13 пришлось туго. Миноносец «Лёве» опомнился, подошли и другие корабли, и лодка, прижатая к берегу, получила на себя по старой советской версии до 240 глубинных бомб, но сумела уйти.
Через десять дней, в ночь на десятое февраля, торпедировала ещё один немецкий транспорт, «Генерала Штойбена».
«Залп, произведённый из кормовых аппаратов в 02 часа 50 минут, был исключительно метким, - вспоминал потом Редкобородов. - Попали в цель обе торпеды, взрыв был такой силы, что корпус сложился пополам в считанные минуты».
Ещё около трёх с половиной тысяч человек.
Маринеско вернулся в Турку живым, знаменитым и, как он справедливо рассчитывал, прощённым. О трибунале на базе уже не вспоминали. Командующий Балтфлотом немедленно представил его к званию Героя Советского Союза. Наградной лист ушёл наверх.
А обратно пришёл орден Красного Знамени.
Врио командира бригады капитан 1 ранга Л. А. Курников, как выяснилось, собственной рукой снизил награду со словами «учитывая прошлые дисциплинарные проступки».
Прочитав приказ, Александр Иванович, по свидетельству экипажа, сорвался с того дня окончательно.
Я позволю себе здесь одну короткую фразу от себя.
Наградной комиссии Балтийского флота, которая в сорок пятом году на полном серьёзе вычитала Маринеско балльно-штрафную арифметику, стоило бы в тот момент задуматься, как о ней, да и о них самих, будет рассказывать история.
А история рассказала о том, что в сентябре сорок пятого Маринеско разжаловали до старшего лейтенанта, через два года уволили с флота.
В сорок девятом его судили за растрату социалистической собственности, дали три года и отправили в порт Ванино на Дальний Восток (куда на такие сроки обычно не посылали).
В пятьдесят первом выпустили досрочно. Он работал топографом в геологической экспедиции в Карелии, потом снабженцем на ленинградском заводе «Мезон».
В шестидесятом адмиралы и генералы, участники войны, добились, чтобы капитану 3 ранга вернули звание и пенсию, а двадцать пятого ноября шестьдесят третьего года Александр Иванович ушёл из жизни в Ленинграде после тяжёлой продолжительной болезни.
Звезду Героя Советского Союза ему присвоили пятого мая девяностого года, через двадцать семь лет после того, как его не стало Указом Президента СССР М. С. Горбачёва.
А торпеда «За Сталина», как вы уже догадались, так из торпедного аппарата и не вышла.