Екатерина стояла у стола и недоумённо читала сообщение, пришедшее от Алексея. Вечерний свет за окном уже поблёк, уступив место сумеркам, и телефонный экран светился в полутьме.
«Катя, не прошу прощения, ибо понимаю, что не заслуживаю его. Я во второй раз поступил с тобой подло. Соня — не моя дочь. Надежда, та ещё змея, родила её от некоего Владимира Ковалёва, бизнесмена из соседнего города. Я надеялся, что Надя дочку заберёт, но она от неё отказалась. Мне Сонька тоже не нужна. Можешь поискать её папашу или отправить в детский дом. Ты мне нужна была только ради того, чтобы пережить тяжёлые времена. Теперь у меня другая жизнь, где ни тебе, ни Соньке места нет».
Недоумение сменилось гневом. А затем на глаза навернулись слёзы — сначала робко, потом всё смелее, пока мир не расплылся в солёной пелене, пока буквы на экране не превратились в чёрные кляксы.
Надо же. Второй раз так обжечься. И опять на том же самом.
Она опустилась на табурет. Телефон выпал из рук и лежал на столешнице. Вторая встреча с Алексеем оказалась ещё более травматичной, чем первая. Но в первый-то раз всё было простительно. Ей же было двадцать.
Двадцать. Возраст, когда сердце бьётся не в такт с рассудком. Когда каждое «люблю» кажется вечностью, а голубые глаза могут затмить любые доводы. То, что Алёша — парень не сахар, ей говорили все. И девушек у него было — как макового цвета, и не учился он нигде, не работал толком. И с какими-то тёмными компаниями вечно связан. Даже с правоохранительными органами проблемы были.
Но какое это имеет значение, если он клянётся в любви, дарит цветы, если у него такие небесно-голубые глаза, такая обаятельная улыбка, от которой подкашиваются колени?
Ни малейшего значения для влюблённой двадцатилетней дурочки это не имеет. Даже если эта дурочка вовсе не глупа, в институте учится, подаёт надежды, имеет какие-то цели в жизни. Появляется такой Алёша — и всё. Целью становится он. И он кажется таким достижимым — руку протяни.
Ведь ухаживал же, объяснялся в любви, в кино, в театр водил и даже в результате сделал предложение. Да, подруги намекали, что не тот это вариант. А мама и без всяких намёков сказала прямо в глаза: «Не пара он тебе. Сама посмотри, у него же ветер в голове и больше ничего. Как вы жить-то собираетесь? Где?»
— Ну если вы нас не примете, то снимать будем, — отмахивалась тогда Катя. — Это уже несущественно. Мы заявление уже подали, скоро свадьба.
Свадьбы не было.
Катя готовилась. Сама купила платье — белое, воздушное, кружевное, как облако. Сама выбрала кольца — простые, гладкие, из белого золота. Жених что-то не чесался, как говорится, а потом и вовсе исчез, как сквозь землю провалился. Ни записки, ни звонка. Телефон молчал.
«Ну, поехал, может, к родителям благословение спросить», — успокаивала себя Катя, хотя никто толком не знал, где живут его родители и есть ли они у него вообще. «Или денег подзаработать, сюрприз невесте сделать». Особых средств у него действительно не было — перебивался какими-то левыми заработками, мелкими, как песок.
Время шло. День свадьбы неуклонно приближался. Жених не подавал вестей. Волнение на лице Кати сменялось растерянностью, растерянность — страхом. А когда назначенный день миновал — отчаянием, глухим, чёрным, как бездонный колодец.
Алексей не возвращался. Не давал о себе знать.
Катя не представляла, куда обращаться, где его искать. Обошла всех друзей, знакомых, обращалась и в полицию — но всё безрезультатно. Она слышала, как мама ответила на вопрос соседки: «Видно, Бог его от нас отвёл». И пришла в ужас. Какой Бог? Куда отвёл? Неужели не ясно, что с ним случилось что-то ужасное? И все, все бездействуют.
А она что? Она может только плакать и молиться.
Даже когда стали возникать слухи — смутные, невнятные — что его, любимого, видели то там, то сям, Катя не успокаивалась. Люди ошибались. Не мог он, находясь где-то рядом, хотя бы не позвонить, не написать ей. Хотя бы просто сказать: «Я больше не люблю тебя, я не вернусь». Но раз не говорит — значит, любит. Значит, вернётся. Просто что-то случилось, из-за чего он пока вернуться не может.
Так она жила надеждой. Почти полгода.
А потом к ней подошла знакомая — Верка из соседнего подъезда — и, даже не поздоровавшись как следует, выпалила:
— Ты слышала? Лёшка-то женился! Вот, сеструха из соседнего города фотку прислала.
— Какой ещё Лёшка? — спросила Катя сделанным равнодушием, хотя всё поняла сразу. Сердце рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.
Она взглянула на снимок. Свадебный зал, пёстрые ленты, чужие счастливые лица. И он. С бокалом. С другой женщиной.
— Ах, этот... да, я знаю, он мне писал, — выдавила Катя и пошла прочь, стараясь не показать, что ноги у неё подгибаются, а сердце останавливается. Как будто люди не видели, что с момента несостоявшейся свадьбы под глазами её залегли тёмные тени — такие глубокие, что никакая косметика не могла их скрыть.
Она шла домой, чтобы пережить крушение всех надежд в одиночку. Скрытно от всех. Даже от мамы, которая непременно заведёт своё: «Бог отвёл». Войдя в свою комнату, Катя без сил села на пол, надеясь выплакаться. Но слёз не было. Была только невыносимая обида.
Переживала она долго. Самое тяжёлое было в том, что приходилось всё скрывать. От мамы, от подруг, от знакомых. Будто они не видели чёрных теней под глазами, того, что Катя, никогда не страдавшая лишним весом, похудела и побледнела, словно растаяла, как снег под апрельским солнцем. Пришлось даже больничный взять — чтобы хоть неделю побыть дома одной.
Мама, конечно, была рядом. Приходя с работы, пыталась кормить чем-то вкусным, утешать, подбадривать. Но главной поддержкой всё же стали Катины двадцать лет. В таком возрасте многие девушки переживают подобные трагедии, зализывают душевные раны и бросаются в водоворот новых чувств.
Но Катя слишком серьёзно относилась к жизни и отношениям, потому отходила от устроенного ей Алексеем долго. Месяцы. Год. Но она была целеустремлённой и умной. Прекрасно понимала: чтобы окончательно не погрузиться в депрессию, необходимо чем-то занять себя.
Чем? Делом, конечно.
Она налегла на учёбу, вскоре стала лучшей на курсе, и о произошедшем крахе личной жизни скоро все забыли. Такое ли ещё бывает в жизни? — не забыла только сама Катя.
Шло время. Девушка окончила институт, была взята на хорошую работу, начала успешное продвижение по карьерной лестнице. И была одна.
Так же как несколько лет назад мама волновалась по поводу её намечающегося и явно не очень удачного брака, так и теперь она обеспокоилась из-за того, что дочь вообще не выходит замуж и, кажется, даже не думает об устройстве своей судьбы.
«Катенька, тебе ведь скоро тридцать. Надо думать, и об этом», — говорила мама.
Катя и сама была не против, но что поделать, если та давняя травма не давала ей поверить ни одному мужчине. Она была молодой, красивой, но оставалась одинокой. Кто бы ни пытался за ней ухаживать, Катя вспоминала Алексея и его безобразный жестокий поступок — и сердце сжималось. Нет, больше она ничего подобного не хочет.
К тридцати пяти годам она подошла вполне состоявшейся женщиной. Сумела обменять их с мамой маленькую двушку на окраине на просторную светлую квартиру в новом доме. Правда, пожить там счастливо маме не удалось. Вскоре она умерла от давней болезни сердца.
На похоронах Катя плакала по большей части из-за того, что мама так и не дождалась внучат и ушла с мыслью, что оставляет дочку совершенно одинокой.
Тридцатипятилетний юбилей Катя не справляла, потому что всё ещё носила траур по маме, а ещё потому, что не чувствовала никакой радости от смены лет. Ну да, сейчас ей тридцать пять, потом будет сорок, пятьдесят и так далее. И всегда она будет одна. Только давние друзья и коллеги будут поздравлять, дарить букеты и желать здоровья и счастья, пряча за улыбками сочувствие и шепча за спиной: «Так ведь и осталась одна, бедолага».
Печально, но что поделаешь. Не самый печальный вариант жизни.
И всё же тяготы одиночества она с каждым днём ощущала всё острее, особенно когда встречала подруг, идущих под ручку с мужьями, ведущих за руку больших уже детей. Даже когда слышала, как какая-нибудь женщина, знакомая или случайно встреченная, жалуется на мужа, детей, загруженность, нехватку времени и усталость, Катя вздыхала. Знали бы они, как ей хочется всей этой суеты: бежать с работы в садик за младшим, потом в школу на родительское собрание к старшему, потом домой готовить ужин.
Ведь она прекрасно умеет готовить, а этого никто так и не узнает, потому что нет у неё ни мужа, ни детей. И, судя по всему, уже не будет.
В тот день она тоже устало шла по улице и вспоминала, что дома есть из еды. И так получалось, что ничего. Не готовила Катя сама для себя. Питалась на работе, в столовой, в выходные заходила в кафе, домой покупала что-нибудь для быстрых перекусов или полуфабрикаты.
Тот день на работе выдался суматошным. Пообедать толком было некогда, а теперь, похоже, и дома ничего нет.
«Идеальная хозяйка, — раздражённо упрекнула себя Катя. — А ещё о замужестве мечтаешь? От тебя бы любой муж сбежал».
Она решила зайти в кафе — поужинать. По дороге было неплохое заведение с хорошей кухней и приличной публикой. Туда и завернула.
Свободных мест было достаточно. В кафе сидели несколько парочек, да мужчина с девочкой лет двенадцати — дочкой, наверное. Одинокой была только она, Катя. Впрочем, она привыкла к такому положению вещей. И всё же столик выбрала поближе к этой маленькой семье — просто чтобы не выглядеть такой одинокой на фоне влюблённых пар.
«Может, и я тоже семейная, — подумала она. — Отец с дочкой ужинают в кафе, пока мать в командировке. Я тоже не утруждаю себя готовкой, пока муж с детьми в гостях у бабушки. Можно же так подумать».
Но, получив свой заказ и утолив первый голод, она невольно прислушалась к разговору за соседним столиком.
Это были обычные препирательства отца и капризной дочери. И Катя не сразу поняла, чем её взволновал этот разговор.
— Не ковыряйся в еде. Ешь всё подряд. Это вкусно.
— Морковь я не люблю, говорила же. И вообще ничего вкусного. Лучше бы пиццу заказали.
— Поешь уже нормальной еды. Сколько можно всякую гадость. Я и сам нормально поесть хочу. Вот мою морковку можешь и съесть.
Катя не сразу поняла, что привлёк её не смысл этого разговора, а голос. Тот голос, который она считала уже забытым, ведь не слышала пятнадцать лет.
Она украдкой обернулась. Мужчина сидел спиной к ней. Но вот он повернулся к окну — и профиль был именно тот, который Катя ожидала увидеть, и в то же время боялась.
Да, это был Алексей.
Катя допила кофе и сделала знак официантке. Скорее расплатиться и вон отсюда. Но прежде чем они начали рассчитываться, Алексей полностью обернулся и обратился к девушке:
— Скажите, пожалуйста, а у вас есть...
Ярко-голубые глаза встретились со взглядом Кати.
И он тоже узнал ту, которой когда-то клялся в любви.
Катя быстро расплатилась, с дежурной улыбкой посмотрела на мужчину.
— Здравствуй, Алексей. Приятного аппетита и всего доброго. Извините, мне надо идти.
— Подожди, умоляю. — Он поспешно встал. — Соня, посиди, закажи себе там, что хотела. У меня тут разговор.
Он вышел за Катей. На улице они остановились друг против друга.
— Какой разговор, Лёша? Разговаривать надо было пятнадцать лет назад, а сейчас о чём нам говорить? — устало спросила Катя.
— Катюша, я прекрасно понимаю, что виноват. Вот об этом и хочу поговорить. Объясниться. Согласись, это сделать необходимо. Я не хочу, чтобы ты меня считала подлецом.
— Прости, но ты полтора десятка лет прекрасно жил. Тебя не тревожило, кем я тебя считаю?
Катя понимала, что говорит совсем не то, что надо, но она была захвачена врасплох. В ней говорила проснувшаяся обида.
— Нет, всё не так. Меня судьба тоже наказала, поверь. Умоляю, не уходи просто так. Мне необходимо объяснить тебе всё, просто чтобы жить дальше. Сейчас я не могу — у меня вон дочка сидит. Но очень прошу, дай свой телефон. Встретимся завтра. Это для меня жизненно важно.
Катя сама не понимала, как дала Алексею свой номер телефона. Она была растеряна, но ведь не собиралась общаться с ним. Зачем же тогда?
Они обменялись номерами. Катя пошла домой, почти не думая о произошедшем, а лишь вспоминая эти глаза. Такие же голубые, как и пятнадцать лет назад.
«Что это? Почему сердце вдруг, как пятнадцать лет назад, вздрогнуло, замерло, потом бешено забилось? Я люблю его? Глупости. Тогда я была молоденькая и глупая, а теперь... Да он не позвонит. Нет, он опять исчезнет. И хорошо, если ещё на пятнадцать лет».
Дома она ходила по квартире, не находя себе места. Сумбурные мысли путались. «Позвонит — не позвонит. Позвонить самой и сказать, что не желаю его слышать?»
Эти мысли прервал звонок.
Да, это был Алексей.
— Я не могу ждать до завтра, — сказал он. — Но и по телефону объясняться не могу. Ты согласишься встретиться?
— А почему по телефону не можешь? — стараясь говорить спокойно, ответила Катя. — Жена услышит?
— Да какая, к чёрту, жена? Очень прошу. Дай мне полчаса — и я всё расскажу.
— Ну хорошо. Если бы я была зла, то ещё тогда в кафе послала бы тебя. А я и номер дала, и сейчас разговариваю. Завтра встретимся. Чтобы закрыть все неясности. Завтра суббота, я свободна до двух.
— Меня всё устроит.
Договорились о встрече утром в кафе недалеко от дома Кати.
«До вечера я не выдержу, — думала она, лёжа в постели. — Не знаю, чего я хочу услышать, но я просто хочу побыть с ним рядом. Что же это такое?»
Утром она поднялась чуть свет, чтобы привести себя в порядок. Кофе сварила, но и полчашки не выпила. «Как к первому свиданию готовлюсь».
Её старания не пропали даром. Алексей, увидев Катю, замер от восхищения.
— Как ты прекрасно выглядишь, Катя, — целуя ей руку, сказал он. — Кажется, ты никогда ещё не была так очаровательна.
— Спасибо.
Сели за столик, сделали заказ. Алексей растерянно говорил о погоде, о качестве блюд.
— Лёша, ты ради этой болтовни выдернул меня сюда? — нахмурилась Катя. — Я думала, ты хочешь объяснить, почему исчез накануне свадьбы. Все эти годы вопрос царапал душу.
Алексей опустил голову, начал нервно комкать салфетку.
— Ты не представляешь, как меня это драло до костей все эти годы. Потому и не объявлялся. Стыдно было до ужаса.
— Давай с того дня, как ты исчез.
— Хорошо. Я тоже готовился к свадьбе, но денег не было. А тут редкое предложение — работа. За три дня обещали столько, сколько за месяц не зарабатывал. Не мог же я садиться на шею твоей мамы. Уехал, думал на три дня. А там всё оказалось не так. В три дня не уложился. Телефон потерял...
— Но ты мог бы историю выдумать про инопланетян.
— Не надо так, Катя. Именно похитила — Надежда. Чёрт бы её побрал. Не знаю, что она во мне нашла. Я ей сразу сказал, что женюсь. А она... Это же высшая честь для таких — увести из-под носа.
— А может, влюбилась? — с кривой усмешкой сказала Катя.
— Наверное, ты права. Она, как узнала, что я женюсь, так и вцепилась. Хотя зря я на неё валю — сам хорош. Она не похожа ни на кого. И я сам стал таким же — независимым, раскованным. А смог только забыть всю прежнюю жизнь. И тебя.
— Всё ясно. Околдовала. И что же? Женился? Счастлив?
— Да, женился. Потом вдруг гляжу — день нашей свадьбы миновал. А она: «Ну и ладно, той не было, а наша будет». Поженились. Счастлив был недолго. О разводе заговорил — она самоубийством угрожать начала. Несколько лет бегали. Потом я решил уехать. Она в тот же день заявила, что беременна. Куда денешься?
— Однако долго ты терпел, — Кате наскучил этот рассказ. — Теперь как? Счастлив?
— Терпел. Теперь да. Уже пять лет, как Надя нашла другого — иностранца. Уехала за границу. Даже дочка не интересуется. Обещала забрать — молчит. Так что я отец-одиночка. Здесь потому, что в том городе сил не было. У Нади родня, доля в квартире. Жить с ними невмоготу. Здесь работу нашёл, квартиру снял, Соня в школу ходит.
— Ну что же, поздравляю и сочувствую, — вздохнула Катя.
Она понимала, что теперь им придётся просто разойтись. Но не хотелось уходить.
— Мы уже почти год здесь. Тебя увидеть надеялся, но и боялся. Стыдно, Катя. Ведь не забывал тебя ни на минуту. Любил только тебя. А ты как? Проклинала?
— У меня всё хорошо, — Катя хотела было соврать про замужество, но передумала. — Я одна. Работа, квартира. Не замужем, но к тебе это не относится.
— Понимаю. — Алексей накрыл её руку своей ладонью. — Неужели мы опять разойдёмся — навсегда?
Катя понимала, что надо убрать руку. Но на руке было так хорошо под его пальцами.
— А что ты предлагаешь, Лёша? Опять пожениться? — спросила она, надеясь на насмешку.
— Ну что ты, решусь ли я? Может, просто позволишь звонить и встречаться? Для меня счастье — быть рядом. Вот сейчас держу твою руку и понимаю: никого дороже не было.
— А дочь? — попыталась перевести Катя.
— Да нет, не в тягость. Просто возраст сложный. Девочке трудно без матери. Но я не собираюсь тебе её навязывать. Я просто хочу знать, что ты не проклинаешь меня.
— Никогда не проклинала. Долго думала, что с тобой случилось. А когда узнала, что женился — хотела понять: за что? Злилась. А потом дел было много. Ну а встречаться — почему бы и нет? Мы оба одинокие. Мне иногда скучно. И дочку с собой бери.
— Катюша, ты святая! — Алексей схватил её руки.
И сердце женщины сперва упало, а потом подскочило.
Так началась вторая серия романа Алексея и Кати.
Нельзя сказать, что их встречи сразу стали интимными. Катя не решалась безоговорочно поверить тому, кто предал однажды. Но и не признать, что Алексей изменился, было нельзя.
«С добрым утром, любимая», «Спокойной ночи, дорогая» — это было так трогательно.
Сослуживцы Кати заметили, как она расцвела. «Влюбилась наша недотрога, и слава богу».
Алексей несколько раз приходил встречать Катю с работы. Люди видели его и оценили. «Симпатичный мужчина. Глазки-то какие! Неудивительно, что она светится».
Катя и правда светилась. Она уже готова была поверить в счастье. Ведь не зря она оставалась верна этому человеку — единственному, кого любила. И разве он не светится?
Он помнил всё: какие цветы она любит, какими духами пользовалась, даже любимое блюдо. И это словно отменило пятнадцать лет разлуки.
Правда, у Алексея была дочка Соня. Иногда он брал девочку на прогулки. Несколько раз втроём сходили в кино. Девочка дичилась, но была вежлива.
«Она просто не привыкла ко мне, — думала Катя. — Это поправимо». И тут же отдёргивала себя: «Я что, уже готова замуж? А почему нет? Хочу наконец стать женой. И общего ребёнка хочу».
Алексей, кажется, тоже входил в роль отца семейства, но предложения не делал. Оказалось, он сам объяснил причину.
— Самое ужасное, Катя, что у меня брак не расторгнут с Надей. Я собираюсь развестись, лишить её родительских прав, а потом сделать тебе предложение. Ты согласишься?
— Для этого тебе придётся сначала развестись, — счастливо смеялась Катя.
Через несколько дней Алексей подарил ей колечко и попросил стать его женой. Катя приняла предложение и предложила переехать к ней — у него была лишь маленькая однушка. У неё же — просторная квартира. У Сони будет своя комната.
Через несколько дней Алексей с Соней ехали к Кате. Можно было начинать жить счастливой семьёй.
На деле всё оказалось не так радужно. Причина была в Соне.
В первый же день Катя подошла к девочке, обняла, поцеловала в щёку. Соня отшатнулась и вытерла лицо — не демонстративно, а как бы невольно.
Катя сделала вид, что ничего не заметила.
— Пойдём, Сонечка, я покажу твою комнату.
Новое жильё девочке не понравилось.
— Хм, без балкона. Шторы убогие, как для старухи. Мебель расставлена глупо. Всё надо переделывать.
— Про мебель скажешь папе — передвинет. Жалюзи купим. Балкон есть в большой комнате.
— Спасибо. Только я вам не Сонечка, а вы мне не мамка. Учтите.
«С перчиком девочка, — подумала Катя. — Но мы привыкнем».
За торжественным обедом характер проявился снова.
— О, да у нас почти свадьба! «Горько!» — ехидно сказала Соня.
— Перестань, дочка, — одёрнул Алексей.
— Ах да, ты же ещё на маме женат. Вот если она вернётся — тогда и посмотрим.
Катя предлагала блюда, которые готовила всё утро. Соня копалась в тарелке, комментируя:
— Картошку только в голодный год ели. Креветки — гадость. Мясо — соль сплошная.
— Кто-то получит ложкой по лбу, — не выдержал Алексей.
— Ладно, Лёша, не сердись. Она ребёнок, — заступилась Катя.
— Вот видишь, папа, тётя Катя меня лучше понимает. Помнит себя сорок лет назад.
— Нет, Сонечка. Я жила с родными. И я старше тебя всего на двадцать лет.
— Ох, простите, я не сильна в математике.
Соня ушла в комнату, не дождавшись чая. Катя отнесла ей торт. Глаза девочки были заплаканы.
— Обещаю, тебе будет хорошо. Я не желаю тебе зла. Я люблю тебя.
— Не любишь, а подлизываешься. Папа тебя всё равно не полюбит. Он любит только мою маму. Она вернётся.
— Хорошо, детка. Пусть будет так.
Вечером Катя увидела торт в помойном ведре.
Катя впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой — несмотря на поведение Сони. Она больше не была одинока. Было кому спешить с работы, о ком заботиться. И Соне она тоже открыла сердце.
Но девочка никак не могла смириться. Казалось бы, чего ещё желать? Своя комната, полноценное питание, чистое бельё. Катя не заставляла помогать, не лезла с нравоучениями. Однако Соня отвечала грубостью на каждую попытку сблизиться.
Однажды за ужином Соня первая начала было есть, но тут же выплюнула кусок в тарелку.
— Фу, что за гадость? Ты всегда солишь от души, но сегодня есть вообще нельзя.
Катя попробовала и удивилась — блюдо действительно было очень сильно пересолено.
— Странно, я солила нормально, как всегда.
— Ты всегда солишь ненормально, а теперь отравить нас решила.
Девочка оттолкнула тарелку, вскочила и раздражённо бросила:
— Ну что, сегодня без ужина?
И удалилась в свою комнату.
— Не понимаю, как это получилось, — расстроенно бормотала Катя. — Подожди, я что-нибудь сейчас на скорую руку...
— Да ладно, Катя, с кем не бывает, — утешал Алексей.
Но подобное стало регулярным. Еда подгорала, одежда, которую аккуратно и с любовью Катя погладила, оказывалась испорченной, помятой, пропавшей неизвестно куда. Сомневаться, что это дело рук Сони, уже не приходилось.
Катя решила серьёзно с ней поговорить.
— Я не знаю, Соня, чего ты добиваешься. Уйти из своего дома я не могу. Если вы уйдёте, хуже будет только вам же с папой. Чего тогда? Просто навредить мне? Странный способ. Свою же одежду портишь, продукты переводишь. Зачем?
— Нечего на меня валить, если сама косорукая, — грубо ответила Соня.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Ответь: зачем?
— А затем, чтобы папа знал, что ты ни на что не способна. Что ты всё портишь.
— Ты меня ненавидишь?
— Вот приедет мама, и всё у нас будет. И квартира получше этой, и вообще всё. И пойдёшь ты куда подальше. Папа тебя больше видеть не захочет.
— Хорошо, так и договоримся. Приедет твоя мама — и вас заберёт. Но пока она не приехала, может, постараемся жить мирно?
— Старайся. Кто тебе мешает? От твоих стараний только хуже.
И девочка бессильно разрыдалась. Катя хотела обнять её, утешить, но Соня вырвалась, оттолкнула её.
— Не трогай ты меня. Что ты лезешь всё время?
Катя раздумывала, как посоветоваться с Алексеем. Но в тот же вечер Соня влетела в комнату, где они смотрели телевизор, потрясая какой-то коробочкой:
— Где мамины украшения? Папа, ты видишь, пропали все мамины драгоценности. Это всё она! Она их выкинула, чтобы ничего о маме не напоминало.
— Какие украшения, Соня? Куда они могли пропасть? — удивился Алексей.
— Ясно куда — она их выкинула. Она всегда в моей комнате роется, всё портит, всё прячет.
— Прекрати немедленно. Какие там ценности — бижутерия за копейки. Ты сама, наверное, куда-то засунула. Успокойся.
— Да, безделушки! — плача кричала Соня. — Потому что ты маме ничего не дарил, а этой сразу кольцо золотое. Для меня они были дороже всего, а она их выкинула.
— Соня, перестань, я ничего не выкидывала. Ты это прекрасно знаешь. — Катя повернулась к Алексею: — Лёша, не ругай её. Давайте прекратим всё это. Я не могу больше, правда.
— Вот и не ной. Скоро мама приедет, она там денег заработает кучу и нас заберёт, а ты опять одна останешься, никому не нужная.
Алексей вытолкал девочку из комнаты, обнял Катю.
— Прости, родная, вот такую беду я на тебя навлёк. Не плачь, я со дня на день жду ответа от Нади. Разведёмся, отдадим ей эту маленькую дрянь — и всё. Мы поженимся и уедем в свадебное путешествие, в круиз. Ты мне веришь, милая?
— Если бы не верила, давно бы сошла с ума, — вытирая слёзы, ответила Катя и поцеловала Алексея. — Бедная девочка, ей действительно трудно. Иди к ней, утешь как-нибудь. Меня она совсем не воспринимает.
— Да я сам уже не хочу её ни воспринимать, ни видеть, ни слышать. Зря я, дурак, оставил её тогда при себе. Надо было в приют какой-нибудь сбагрить, там ей и место. Понадеялся на Надьку. Обещала ведь, что скоро заберёт. Пожалел, называется.
— Ладно, милый. Но ты уверен, что она скоро приедет?
— Приедет, куда денется. Я написал, что держать дочку у себя больше не могу.
Следующие несколько дней прошли относительно спокойно, а потом Алексей пришёл с работы поздно, раздражённый и злой. Катя никогда его таким не видела, даже испугалась.
— Что случилось, Лёша? — спросила она, когда он в досаде ударил кулаком в стену.
— Что? Ничего хорошего. Ответ от этой змеи получил. Не приедет она и отродье своё паршивое не заберёт. У неё там своя семья, богатая и знаменитая. И им чужая девка даром не нужна. Так что теперь нам с этой гадюкой маяться.
— Тише, Лёша. Пусть она пока не знает. И не расстраивайся так — это же твоя дочка. Я люблю её как свою. И не говори так плохо про ребёнка. Она ведь тоже страдает. И вины Сони в ваших трудностях нет.
— Ну да. Люби её, вылизывай, жди, пока она отравит нас тут. Я уже есть дома боюсь. Это она пока только соль нам подсыпает, а скоро что-нибудь поинтереснее выдумает. Нет, с этим хочешь не хочешь, а надо что-то решать.
— Прекрати. Не смей так говорить. Ты всё решил тогда, пятнадцать лет назад, когда сошёлся с её матерью. А теперь уже ничего не поделаешь.
— Ну да, я виноват. Я испортил тебе жизнь. Я виноват, что у меня такая дочь, если она вообще моя.
— Всё, это уже слишком. Давай закроем этот разговор и будем жить как обычная семья. Да, Соне надо сказать про её маму. Она поймёт, что мы всё равно будем вместе, а значит, надо как-то...
После ужина девочке объявили о решении матери. Реакция была ужасной. В первые минуты Соня рыдала, проклинала всё вокруг, швыряла предметы. Алексею пришлось её хорошенько встряхнуть, взяв за плечи. Катя подала стакан воды с валерьянкой. Соня слегка успокоилась, но спать легла в слезах.
— Бедный ребёнок, — вздохнула Катя. — Она так надеялась на приезд мамы.
— Да, на эту маму надеяться. Но я не знаю, если ты согласна продолжать такую жизнь...
— А какой у меня выбор? Только не говори, что ты хочешь отказаться от Сони. Этого делать ну никак нельзя. Я думаю, теперь она изменится. Детская психика гибкая, легко адаптируется. Хотя смириться с предательством матери ей будет очень трудно. Теперь ты единственный родной ей человек.
— Это ещё бабка надвое сказала. Ну ладно, не буду. Посмотрим, что дальше будет. Может, ещё сама захочет мать Терезу изобразить.
Начали жить дальше, уже без надежды изменить состав семьи. Соню решение матери сломило, но отнюдь не в лучшую сторону. Пакостить она перестала, но также вообще перестала общаться со взрослыми. Большую часть времени проводила в своей комнате. Если Катя даже просто стучала в дверь, чтобы позвать девочку к столу, слышала раздражённое: «Что тебе?» Соня перестала питаться с отцом и Катей, таскала к себе в комнату что-то, что не требовало приготовления, а чаще на карманные деньги покупала сладости или чипсы.
— Соня, ты же так желудок себе испортишь. Поешь хотя бы без нас, там суп горячий в кастрюле. Обязательно надо поесть, — увещевала Катя.
— Какое тебе дело до моего желудка и вообще до меня?
— Мы с папой переживаем за тебя, пойми.
— За себя переживайте и за свой дурацкий суп. Сколько можно приставать?
Понимая душевное состояние девочки, Катя пыталась порадовать её. Покупала наряды, гаджеты, но все её подарки неизменно высмеивались и выкидывались из комнаты в коридор. Алексей становился всё более мрачным и задумчивым, задерживался на работе. Жизнь в доме словно остановилась. Только Катя привычно хлопотала по хозяйству, но и она чувствовала, что её заботы никому не нужны.
Что же делать? Обратиться к психологу? Но Соню к нему не потащить силой, а сама она не пойдёт. Катя звала её то в театр, то на концерт — думала, хоть отвлечётся. Не пошла. Даже просто погулять выйти отказывалась. «Мне стыдно ходить по улице с такой кикиморой», — заявила Соня.
Катя позвонила классной руководительнице, но ничего обнадёживающего не услышала: психолога в школе нет, Соня учится неплохо, хотя в последнее время стала замкнутой и грубой. Разговоры с Алексеем тоже не приводили к результату — он был удручён не меньше.
И вдруг он сообщил, что его посылают в командировку.
— Может, месяц без меня поживёте вдвоём, не съедите друг дружку, — печально усмехнулся он.
У Кати сжалось сердце.
— С нами, конечно, ничего не случится, но я что-то боюсь твоих отъездов, — честно призналась она.
— Брось, вернусь. А пока звонить буду, спрашивать, как у вас. И, Катя, подумай о себе и о нас. Может, и правда её куда-то пристроить? Хоть в интернат какой-нибудь.
— Нет, это только усугубит проблему. Вот увидишь, за этот месяц всё изменится. Ты не узнаешь Соню, когда вернёшься. Мы обязательно поладим, — уверяла она, хотя такой уверенности, конечно, не было.
Первые дни после отъезда Алексея всё было относительно спокойно. Соня сидела в своей комнате. Потом, придя с работы, Катя поняла, что во время её отсутствия в квартире явно побывали гости. Холодильник был пуст, стол и раковина завалены грязной посудой и объедками.
— Что здесь происходило? Почему такой беспорядок? — спросила Катя.
— А что такое? Ко мне не могут друзья прийти? Мы уроки делали, ну и угостила я их.
— Против этого я ничего не возражаю, но убрать после гостей изволь самостоятельно.
— Вот ещё! Ты у нас тогда зачем?
И тут Катя решилась наконец сменить тактику.
— Не я у вас, а ты у нас. И ты почему-то считаешь, что в моей квартире находишься за тем, чтобы гадить здесь и портить мои продукты. Я ничего не имею против твоих друзей. Я даже рада этому. Но изволь наводить порядок после таких посещений.
— Вот ты как! — изумлённо и даже несколько испуганно пробормотала Соня.
— Да, теперь так. Пока я из кожи вон лезла, чтобы угодить тебе, ты только издевалась и огрызалась. Теперь попробую другую тактику. Сейчас ты пойдёшь на кухню и наведёшь там идеальный порядок.
— А если не пойду?
— То ничего, бить я тебя не буду, сама понимаешь. Но ничего хорошего тоже не обещаю.
Катя вышла из комнаты девочки и закрылась в своей, не представляя, что же будет дальше. «А если она не будет убирать? Оставить всё как есть или вымыть самой? О боже, совсем я не умею быть командиршей».
Однако через некоторое время из кухни донёсся шум воды и бряканье посуды. Через полчаса всё стихло, и Соня, проходя мимо комнаты Кати, стукнула в дверь:
— Иди проверяй.
Катя проверила. Порядок, хоть и не идеальный, был восстановлен. Она опять постучала и зашла в комнату Сони.
— Ты молодец. Можешь всё-таки. Но рано расселась, сейчас в магазин пойдём.
— Ещё чего? — изумилась Соня.
— А ещё ты есть захочешь, а в холодильнике шаром покати. И завтра что-то есть надо. А может, опять друзей пригласишь? Мне что, на всех сумки таскать? Можно пиццу заказать, но только в выходные, а сегодня ещё среда. Собирайся, пойдём.
— А если не пойду?
— Тогда на ужин и завтрак будет только овсянка на воде и несладкий чай. Денег на всякую отраву вроде чипсов и шоколадок ты больше не получишь.
— Да что это такое? Нашла себе Золушку! — чуть не плача возмущалась девочка, но при этом всё же одевалась.
Нельзя сказать, что этот поход их сблизил, но всё же сходили они довольно мирно, почти не поругались даже в магазине. Соня советовалась по поводу меню на ближайшие дни и сумки тащила, хоть и ворча, но не бросая. Дома, правда, не удержалась и закатила небольшой скандал, но Катя вместо того, чтобы пугаться и бросаться с извинениями, объяснила, что старалась Соня сама для себя. И вообще, привыкать надо, большая уже.
— Ты же хочешь, чтобы меня в вашей с Алексеем жизни не было. Значит, должна уметь заботиться об отце.
— То есть ты реально собираешься уходить? — мрачно удивилась девочка.
— Куда мне уходить? Я у себя дома. Это ты мечтаешь уйти, кажется? Иди готовься к завтрашнему дню. Я пока займусь ужином, а вот в следующий раз и готовить тебя поучу.
Так началась их совместная жизнь вдвоём. Соня была всё такой же мрачной, часто грубила, но, по крайней мере, не срывалась в истерику, не отвечала хамски на каждое поручение и даже оказывала посильную помощь.
Алексей поначалу звонил каждый день, потом через день, а на исходе второй недели Катя забеспокоилась. Любимый сам не подавал голоса три дня и на звонки не отвечал. Помня горький опыт прошлого, она гнала чёрные мысли. В конце концов, у него мог сломаться телефон. Или просто некогда. Но когда и пятый день прошёл без изменений, она решилась позвонить ему на работу.
То, что она узнала, повергло в шок. Алексей две недели назад уволился, в командировку не ездил, и никто не знает, куда он уехал.
Катя бессильно опустилась на стул. «Ну что же, значит, опять? Но тогда он просто ушёл, а теперь оставил свою дочь. Что же теперь делать с Соней? Как ей объяснить такой поступок? Ведь девочка тоже волнуется. Куда идти? В полицию? В церковь?»
Она сдержала крик. Посмотрела в зеркало — из него смотрела чужая, серая женщина. Напудрилась, подкрасила посиневшие губы. Заглянула к Соне:
— Соня, я тут выйду на часок. Тётя Галя просила зайти.
— Хорошо. Папа не звонил?
— Пока нет. Но ты не волнуйся. Я ему на работу звонила. Сказали, там запара какая-то.
Врать и вообще смотреть сейчас на несчастного ребёнка было невыносимо. Она торопливо вышла, пошла не думая куда и зачем. Старалась вообще не думать, не вспоминать, просто всё забыть и жить так, словно никакого Алексея в её жизни не было. Соня — да, она есть, и надо думать именно о ней. Ни в какой детский дом отдавать её никто не собирается. Но как юридически всё оформить? Ведь они друг другу никто.
Она открыла сумочку, чтобы достать телефон и посмотреть время, и замерла. Телефона не было. Где он? Там же, где оставила, дома, на кухонном столе. И сообщение от Алексея так и не удалено.
Катя панически развернулась и кинулась к дому. Только бы успеть, не дать девочке прочесть то проклятое сообщение.
Не успела.
Вбежав на кухню, она увидела Соню, сидящую над телефоном. Девочка повернула к ней залитое слезами лицо и сдавленно сказала:
— Да, я это прочитала. Я теперь всё знаю.
Голос сорвался. Она зарыдала.
Катя подошла к девочке, обняла её, погладила по голове.
— Сонечка, не надо. Да, нас бросили, но это можно пережить. Мы вместе. Тебе и мне всегда есть у кого искать помощи. Правда? Ты у меня, а я у тебя.
— Да мы всегда друг друга ненавидели! — выкрикнула Соня.
— Я тебя не ненавидела. Что ты? Я люблю тебя, правда.
— Почему? После всего, что я делала... Да ты всего даже не знаешь. Сказать, зачем я в твой телефон полезла? Я хотела найти там переписку с другим мужиком, а потом папе всё рассказать, чтобы он тебя бросил. Я не знала, что у меня нет папы, что меня саму все бросили, — рыдала девочка.
— Я тебя понимаю, Сонечка, и я тебя никогда не брошу, поверь.
Но Соня освободилась от объятий.
— Не верю я тебе. Ты думаешь, он вернётся? Не вернётся. Я же ему тоже не нужна. А у тебя другой появится — и ты меня бросишь. Лучше я и правда сразу в детский дом уйду. Там уж точно никто не бросит.
— Ну да, это ты меня бросишь. Так не появится у меня никто. Я твоего папу, ну то есть Алексея, любила пятнадцать лет назад, и он меня бросил прямо перед свадьбой, вот так же уехал. Но тогда он даже сообщения не прислал. И вот полгода назад я его встретила и, как ни странно, поверила опять, потому что любила. А любила, наверное, потому что он тогда просто исчез молча. И никого другого я не искала за все пятнадцать лет. Но теперь всё иначе. За себя я, может, и простила бы. Но за тебя — нет.
Они уснули, обнявшись в одной кровати.
Наступило утро. Катя проснулась первой, осторожно вылезла из-под одеяла, пошла готовить завтрак. Вскоре услышала, как Соня встала, прошла в ванную, потом в свою комнату — видимо, переодеться. Вот она появилась на кухне.
— Доброе утро, — тихо сказала Соня.
— Доброе.
Девочка села, не поднимая глаз от стола.
— Мне вещи собирать? — спросила она так же тихо.
— Какие вещи? — удивилась Катя.
— Ну, в этот... детский дом или куда? Квартира ваша, я, может, вмешалась.
— Мне казалось, мы вчера обо всём договорились. — Катя обняла её за плечи. — Квартира слишком велика для меня одной. Пусть будет нашей общей. К тому же с каких-то пор мы на «вы» начали разговаривать? Пусть я буду для тебя «ты» и тётя Катя. Ну или как хочешь. Можешь говорить просто Катя.
— Спасибо. — Соня всё так же не могла поднять глаза. — Мне просто очень стыдно, что я так себя вела. Я сама не знаю, почему я так делала.
— Зато я знаю. Мне тоже было когда-то двенадцать лет, потому я всё прекрасно понимаю. И знаю, что теперь всё будет иначе. Тем более что ты сама понимаешь, что делала неправильно. Значит, и повторять не будешь.
— Ну а как мы всё-таки будем жить? Ведь мы не родственники, и ты не сможешь меня прописать или ещё как-то оформить.
— Я что-нибудь придумаю, не волнуйся. Узнаю у людей — и всё будет в порядке.
Она понимала, что сделать это труднее, чем сказать. Если бы вернулся Алексей, официальный отец девочки... Но на это рассчитывать не приходилось. Есть ещё вариант — настоящий отец, Владимир Ковалёв. Но по тем сведениям, что сообщил Алексей, его можно искать всю жизнь. А если даже и найдёшь — неизвестно, как он отреагирует.
Всё же надо попробовать.
Катя позвонила своему старому другу Олегу, который работал юристом.
— Ну, Катюха, ты даёшь. Найти Владимира Ковалёва? Это же буквально «найди того, не знаю кого». Бизнесмен Ковалёв? Да я тебе таких целый полк завтра приведу. Не могла та Надежда согрешить с трубочистом?
— Ой, Олег, тебе бы всё шутить. Ты хоть посоветуй, куда мне податься с такой бедой.
— Ладно, давай уточним кое-что. Я тебе перезвоню, когда что-нибудь найду. Не обещаю, что скоро. Дела, сама понимаешь. Но по поводу девочки ты права — оформлять надо поскорее. А пока живите тихо, внимания к себе не привлекайте.
И Катя начала ждать. Тем более что после той ночи они с Соней стали по-настоящему родными. Соня не стала называть её мамой, но их отношения изменились к лучшему. Девочка притихла, не огрызалась на каждое обращение и даже стала понемногу помогать по дому. Порой Катя замечала на себе её вопрошающий, словно неверящий взгляд. И это было неудивительно: слишком много предательств видела Соня в своей короткой жизни. Мать, человек, которого она считала отцом... Чего же ждать от чужой тётки?
Но за месяц ожидания они стали если не родными, то неплохими подругами. Жизнь стала куда более комфортной. Единственное, что волновало, — Соня жила у Кати на птичьих правах, и органы опеки в любой момент могли заинтересоваться.
Наконец Олег позвонил.
— Ну, подруга, и задачку ты мне задала. Даже в том городке, который вдоль и поперёк обойти можно, этих Александров — то есть Владимиров — больше, чем голубей. Но того, который по всем датам подходит, я нашёл. А дальше сама разбирайся.
— Ну говори уже скорее! Адрес скажешь?
— Скажу. Только не знаю, поедешь ли или решишь забить. Твой Ковалёв три года отмотал в колонии. Не за разбой, но там что-то в его фирме пошло не так. Отбыл, вернулся, но в городе не остался — уехал куда-то на край географии. Село Черга называется. В селе не поселился, ушёл в тайгу, живёт отшельником. Никаких средств связи. И что ты с ним делать собралась?
— Поеду в эту Чергу. Наверняка про него там знают.
— Ты сошла с ума? Я же говорю — нет его в том селе. Ты по тайге гулять собралась? Пойди в опеку, объясни ситуацию, спроси, что с девчонкой делать. Так её заберут, и под опеку просто так не отдадут. Бюрократия. Не советую.
Но Катя решила не ждать. На зимних каникулах она купила Соне путёвку в загородный санаторий, а себе — билет на поезд. Свои поиски она держала в тайне от девочки, не хотела волновать лишний раз.
До нужной деревни добиралась долго. Сутки на поезде, потом на автобусе, потом пешком. Зима, холодно, городские сапоги оказались мало приспособленными для деревенских дорог. В деревне обратилась к группе женщин у магазина, спросила про отшельника Владимира Ковалёва.
— Да, знаем такого. Живёт там. Сюда редко заходит, раз в неделю, а то и реже. В лесу он. Где его там найдёшь? Ты что? — с сомнением, оглядывая её экипировку, загомонили женщины. — Если уж так надо, вон у Семёныча спроси. Он знает. Ты сама к нему собралась? Далеко же. Мы и летом не ходим.
Катя обратилась к Семёнычу, местному охотнику, который иногда навещал Владимира в охотничьей избушке. Попросила проводить, пообещала заплатить.
— Проводить-то провожу, дойдёшь ли? Ишь вырядилась в сапожках. Дороги туда нет — что сами протопчем, то и есть. Валенки и лыжи дам. А уж как ты там дойдёшь — не моя забота. На закорках не понесу.
— Я дойду. Я умею на лыжах. Пойдёмте, пока не стемнело.
До избушки дошли почти за час. Провожатый указал на неё и поспешил назад. Катя подошла, постучала. Откуда-то выскочила собака, облаяла гостью. Дверь открыл высокий крепкий мужчина с густой бородой.
— Что вам надо? — недовольно спросил он.
— Здравствуйте, вы Владимир Ковалёв? Я Катя из города. По делу к вам.
— По какому ещё делу? У меня с вами никаких дел нет и не может быть.
— То есть я зря сюда ехала? Если вас не интересует моё дело, то и информации, которую я хочу сообщить, вы не достойны, — сказала она, чувствуя, как губы стягивает морозом.
— Ишь ты, заинтриговала. Ладно, заходи, не морозить же тебя.
В избушке было чисто и аккуратно. Владимир поставил чай, выложил варенье, пирог с рыбой.
— Садись к столу, угощайся. Вы сами всё это делаете? — спросила Катя.
— Да, представьте. А вы что, в дом работницы наниматься пришли?
Катя помотала головой, прожевала, потом пояснила:
— Простите, я сейчас ещё кусочек съем. А потом за чаем расскажу, зачем я.
Мужчина улыбнулся:
— Ешьте, спешить нам некуда. Заночевать здесь придётся. Не бойтесь, места хватит. Стемнеет скоро, фонарей нет, холодно. Я идти не хочу, а одну вас отпускать страшновато.
— Хорошо, спасибо. Дело у меня вот какое.
И она рассказала про Алексея, Надежду и Соню. На лицо мужчины старалась не смотреть, но увидела, что он недоволен. Договорив, вытащила из сумки две фотографии: на одной Надежда с маленькой Соней на руках, на другой девочка уже двенадцатилетняя. Тут Катя внимательно посмотрела на Владимира. Его взгляд теплел, глубокая морщина между бровями начала разглаживаться.
— Ну да, Надьку я помню. Так, слегка, как многие на районе. Но чтобы она беременная да от меня... Вроде ведь замужем была.
— Ну да, за Алексеем. Но он уехал, не считая дочку своей. Она записана на него.
— Если вы об алиментах — с меня нечего взять, видите ли.
— Да нет, ни в коем случае. Тут другое. Алексея не найти, он, возможно, за границу сбежал. Нужно только, чтобы вы тест ДНК прошли, признали отцовство и доверили мне дальше заботиться о девочке. За тест я сама заплачу, и все прочие расходы.
— Ишь, миллионерша нашлась. Всех-то она будет содержать. Уймитесь. Есть у меня деньги? Доеду я куда надо и тест этот сделаю. Самому интересно.
— То есть мы завтра уже поедем? Ох, спасибо вам большое. Девочка сейчас в санатории, она не знает, куда я поехала. Если не отвечу на звонок — забеспокоится.
— Говорю же, сам хочу знать, что на свете натворил. Давайте-ка спать. Ложитесь на кровать, я на печку, а завтра утром поедем.
Так и сделали. Через двое суток они были в городе. Биологический материал Сони Катя приготовила заранее. Анализ сдали в день приезда, а через несколько дней получили результат, который однозначно подтвердил: Владимир Ковалёв — отец Сони.
Мужчина был обескуражен, но и радостен.
— Надо же, не думал, не гадал. Дочка... И что же теперь?
— Отцовство надо установить. Соня послезавтра приезжает. Познакомитесь.
Владимир схватился за бороду:
— Нет, в таком виде я перед ребёнком не предстану. А ещё, раз уж я в городе, надо к юристу обратиться. По поводу судимости. Я уверен, что не виноват, но отсидел. Три года потерял. Надо судимость снять, документы у меня почти собраны. Без хорошего юриста не обойтись.
— Он у меня есть, — сказала Катя.
Взялись за дело. Бумажная волокита оказалась серьёзной. Владимир привёл себя в порядок — сбрил бороду, купил нормальную одежду — и оказался вовсе не таёжным бомжом, а вполне молодым, интересным мужчиной. Катя даже упрекнула себя: «Успокойся, подумай, как будет, если этот лесовик решит дочку у тебя забрать. Она ведь уйдёт — как-никак отец родной».
Владимир, приехав в город, остановился не у Кати, хотя она предлагала, а снял комнату у соседской старушки. Но виделись они всё равно каждый день — общие дела, а после их завершения и совместный отдых. Потом вернулась Соня из санатория, и встречи пришлось сократить.
Катя не знала, как сообщить новость девочке.
— Она после пережитого такая нервная. Я боюсь вот так ей объявить, что нашёлся настоящий отец.
— Давай так сделаем. Я устрою праздничный ужин. Сейчас старый Новый год, и тут придёшь ты. Так и познакомитесь. А что делать дальше, не думаю, что Соня захочет от тебя уезжать. Я и сам не собираюсь её в лес увозить. Останусь в городе, работу найду, жить буду поблизости. Вот тогда и видно будет.
К ужину Катя и Соня готовились серьёзно: прибрали квартиру, наготовили много вкусного, принарядились. Соня насторожилась:
— А что, у нас гости будут? Кто?
— Не гости, Сонечка, а гость. Один. Я не хотела говорить, думала сделать сюрприз. Но, уверяю тебя, ты будешь рада.
— Жених, что ли? — Соня раздула ноздри, видя, как порозовели щёки Кати. — Ну, так я и знала. Кто бы сомневался, что ты себе быстро найдёшь.
— Да нет же, что ты выдумала? Никаких женихов. Подожди, не торопись. Я обещала не говорить.
— Если этот папаша, который Алексей, — я из дома уйду.
— Да ты что? Разве я бы его впустила?
И тут в дверь позвонили. Вошёл Владимир — красивый, представительный, с тортом и подарками.
— Вот, Сонечка, познакомься. Это Владимир Ковалёв. Говорит тебе что-нибудь это имя?
— Ну, вроде слышала.
— Не слышала, а читала. В том сообщении от Алексея: это твой папа, родной отец. Мы тест ДНК сделали, сомнений нет.
Соня молча выбежала и закрылась в своей комнате. Катя кивнула гостю и пошла за девочкой.
— Сонечка, что же ты? Это было необходимо. Теперь он будет твоим официальным представителем, а ты сможешь жить с кем захочешь — хоть со мной, хоть с ним.
— Чтобы потом, и он меня бросил? Надоели мне эти отцы-матери.
— Он хороший человек. Я его всего несколько дней знаю, но уже вижу. И уже... влюбилась.
— Да ну? Как ты в людях разбираешься, мы уже знаем.
— Перестань, детка. Пойдём за стол. Там сама посмотришь, что это за человек. Может, ты разберёшься лучше.
Соня разобралась. Через несколько часов, проведённых вместе, она убедилась, что от Владимира не приходится ждать подвоха. Утомлённая впечатлениями, девочка отправилась спать, а Катя с Владимиром убрали со стола и сели на кухне.
— Ну вот, кажется, всё хорошо. Теперь можно дать девочке время привыкнуть. Я уверена, Соня полюбит тебя, — устало сказала Катя.
— А, Катя, — шепнул Владимир.
— Что? — испугалась она.
— Есть шанс, что ты меня полюбишь? Не как отца девочки, ставшей твоей дочкой, а просто... Ведь это возможно.
— Я не знаю, я не готова даже говорить об этом.
— А может, и не надо говорить. Я давно, ещё там, в своей избушке, понял, что без тебя не смогу.
За дверью комнаты Сони было тихо. Взрослые были уверены, что девочка спит, и не знали, что она слышала этот разговор. Соня всё слышала — она стояла возле двери. Услышав последние слова отца, она бесшумно скользнула в постель и с надеждой улыбнулась.
Через год Катя и Владимир решили пожениться. Весь этот год они прожили как обычная полная семья: отец, мать и дочь. И вот решили наконец стать таковыми официально.
В загсе, готовясь к бракосочетанию, Владимир вдруг увидел в толпе лицо, показавшееся знакомым. Надежда. Ни Соня, ни Катя, ни другие гости её не узнали. Владимир подошёл, взял бывшую любовницу за руку, отвёл в сторону.
— Что ты здесь делаешь? Неужели не ясно, что тебе здесь нет места? Ты давно лишена родительских прав.
— Да и ладно. Я не претендую. У меня другие дети есть, — независимо ответила женщина. — Я так, посмотреть, случайно узнала.
— Не вздумай испортить праздник, — отрезал Владимир.
Надежда не стала ничего портить. Она просто стояла в сторонке и с тоской наблюдала за чужим счастьем.
А Катя шла к алтарю, держа за руку Соню. И чувствовала, как пепел прошлого наконец становится почвой для новой жизни.