Если выписать Софье Толстой обычную трудовую книжку за 48 лет брака, в графе «должность» не хватит места. Переписчица, секретарь, издатель, управляющая имением, мать тринадцати, и всё это одновременно, без выходных и без зарплаты.
А мы её знаем как «жену Толстого». Иногда, для разнообразия, как «ту самую истеричку из последних лет». Сегодня попробуем посчитать, во что встал её невидимый труд. И заодно проверим: был ли у неё в XIX веке хоть один сценарий получше.
Соня Берс до того, как стала «женой великого писателя»
Ей было восемнадцать. Дочь придворного врача, образованна, говорит на трёх языках, музыкальна, пишет рассказы. По меркам своего круга почти идеальный стартовый набор для самостоятельной литературной карьеры. Если бы такая карьера в 1862 году вообще предполагалась для девушки из приличной семьи.
Льву Николаевичу тридцать четыре. Граф. Хозяин Ясной Поляны. За плечами уже «Казаки» и громкое имя в литературных кругах. Перед свадьбой он даёт ей прочитать свои дневники. Со всеми подробностями про крепостных девок и прежние кутежи. Соня плачет всю ночь напролёт. К утру прощает. Днём идёт под венец. С этой сцены, по сути, и начинается её первая рабочая смена.
Через год родится первый ребёнок. Ещё через несколько месяцев Лев Николаевич протянет ей черновик нового романа. И попросит «переписать набело».
Берём калькулятор и считаем её ставки
Их было пять. И каждая в одиночку могла бы съесть всю жизнь обычного человека.
Ставка первая: переписчица. «Войну и мир» она переписала набело не меньше семи раз. Сама писала в дневнике: «Счесть, сколько раз я переписывала „Войну и мир", невозможно». Отдельные главы переходили из рук в руки до тридцати раз. Почерк у мужа был такой, что приходилось работать с увеличительным стеклом: он писал поверх старых строк, лез на поля, рисовал в тексте. Я как-то открыла факсимиле толстовских черновиков, посмотрела одну страницу и закрыла. А она это делала шесть лет. По ночам. Между кормлениями.
Ставка вторая: секретарь и переводчица. Письма, ответы на корреспонденцию, иностранные тексты в перевод. Современным языком — личный ассистент с функцией бюро переводов.
Ставка третья: издатель. В 1884 году Лев Николаевич отказался от собственности и распоряжения имуществом и передал жене ведение издательских дел. А это типографии, тиражи, договоры с подрядчиками. Гонорары, склоки с кредиторами, претензии подписчиков. По сути, весь издательский цикл одного автора — на её плечах. Который, между прочим, считал, что деньги — это зло.
Ставка четвёртая: управляющая имением. Та же передача 1884 года добавила к её дню Ясную Поляну. Хозяйство, крестьяне, счета, ремонты, арендаторы. На минуточку, у современного управляющего загородной усадьбой такого размера зарплата начинается от ста тысяч в месяц. И романы по ночам он почему-то не переписывает.
Ставка пятая: мать. Тринадцать детей с 1863 по 1889 год. Пятеро умерли в детстве. Двадцать шесть лет почти непрерывной беременности, родов и грудного вскармливания. Если кому-то это всё ещё кажется «природным состоянием», просто посчитайте, сколько раз за эти годы у неё было физиологическое право собой распоряжаться.
Сложите всё это в одну неделю. Потом представьте, что так четыре десятилетия подряд.
Минуточку, а был ли у неё другой выбор?
Любимый аргумент защитников «великих мужей»: ну она же сама согласилась, могла не выходить замуж, могла уйти, могла найти себе занятие. Давайте по-честному пройдёмся по её альтернативам в XIX веке.
Вариант первый: остаться в семье отца незамужней сестрой при родне. Зависимое положение до конца дней, без своих денег и без права голоса в решениях, которые тебя касаются. Ярлык «старая дева» приклеивается уже годам к двадцати пяти. Плюс полезный труд по уходу за чужими детьми и стариками. Его никто не видит, за него никто не платит, и длится он, пока ноги носят.
Вариант второй: гувернантка или классная дама. Чужая семья, чужие дети, маленькое жалованье, отсутствие частной жизни. Сёстры Бронте про этот сценарий написали столько, что спорить не о чем: романтики там ноль.
Вариант третий: уйти в литературу самой. Соня писала рассказы, повести и потом мемуары, у неё был собственный голос. Но женщина-писательница в России 1860-х была обречена на одно из трёх: либо муж-меценат, либо нищета, либо публикация под мужским псевдонимом. Четвёртой двери в стене тогда не нарисовали.
Моя внутренняя свекровь, конечно, ворчит: ну выбрала же сама, зачем теперь жаловаться. А я смотрю на эти три двери и думаю: а Лев Николаевич выбирал из десяти. И ни одна из его дверей не вела к тринадцати беременностям.
Дневники как валюта и финал, который никто не показывает
Самое неприятное начинается ближе к концу. Лет с пятидесяти Лев Николаевич всё отчётливее стыдится семьи, имения, гонораров и той самой жены, которая всю эту систему вытаскивала на себе. Появляется Чертков, идеолог «толстовства», и начинает постепенно уводить учителя от семьи.
Кстати, маленькое отступление про дневники. У Толстых это был общий жанр. Муж пишет, жена читает. Жена пишет, муж знает. Это была не интимная исповедь наедине с собой, а скорее семейная бухгалтерия обид, в которой обе стороны заранее писали на читателя. Когда Чертков получает доступ к дневникам мужа в обход жены, для Софьи это не приступ ревности. Это потеря единственного документа, в котором её работа за тридцать лет вообще зафиксирована.
Дальше идут авторские права. Лев Николаевич хочет передать произведения «всему человечеству». Читай — Черткову и его кружку. Софья сопротивляется, потому что у неё на руках восемь живых детей и ноль пенсионных накоплений. Её называют истеричкой и собственницей. Никто не уточняет, что собственность, за которую она дерётся, тридцать лет собирала по буквам она сама.
Что от неё осталось, кроме штампа «жена гения»
После смерти мужа в 1910 году она прожила ещё девять лет. И эти девять лет занималась архивом. Разбирала, систематизировала, сохраняла. Без её работы значительной части толстовских рукописей мы бы просто не увидели в том виде, в каком читаем сейчас.
Литературоведы вежливо называют это «наследием». По сути, это ещё одна, шестая ставка, уже посмертная. И снова без зарплаты.
Когда мы говорим «роман Толстого», мы держим в руках книгу, которая физически вышла из её рук. Семь раз. С увеличительным стеклом. По ночам.
Так был ли у неё выбор
Формально был. Три двери, и все три ведут в комнаты поменьше и победнее той, в которую её привёл брак. По факту в XIX веке у женщины её круга не существовало ни одной стратегии, в которой её собственный труд был бы оплачен и публично признан. Брак с гением хотя бы давал статус и фамилию, на которую можно было ссылаться. Всё остальное не давало даже этого.
Меня в этой истории больше всего задевает не то, что её эксплуатировали. Эксплуатация в браке XIX века прилагалась к свидетельству о венчании, тут спорить не о чем. Меня задевает, что её до сих пор вспоминают как «трудную жену», а не как соавтора. И я сомневаюсь, перечитывая её дневники, не слишком ли я жёстко её защищаю и не упускаю ли что-то важное про неё саму. А вы как читаете эту историю?