В любом сообществе, как в двигателе дирижабля, есть детали, которые не столько работают, сколько греются от общего трения. Они не ломаются сразу, но постоянно требуют смазки вниманием, подтягивания гаек одобрения и чистки от копоти своих обид. И если не остановиться вовремя, они перегреются и спалят весь мотор. Олег был такой деталью.
Олег из Тамбова вошёл в клан не как игрок — как тень с претензией на тело. Сперва он принёс полезный дар — сервер в Discord. Но дар был с секретом: полные права остались у него. Чтобы что-то изменить в общем доме, нужно было найти и попросить хозяина. Это была не помощь, а первый акт усыновления им всего клана. Мы стали его тихой, но обязательной собственностью.
Его общение было диалогом с самим собой, где мы играли роли то судей, то обвиняемых. Любое событие — вар от врага, новая должность, просьба освободить место в команде — он пропускал через фильтр одного вопроса: «Почему именно мне?».
«Почему именно я должен был выйти?» — недоумевал он, когда более сильного игрока просили занять его место в бою. В его вселенной не существовало понятий «сильнее» или «полезнее». Существовало только «любят/не любят», «уважают/не уважают». И любое действие против его интересов было доказательством вселенского неуважения.
Он жил в системе, противоположной той, что строил наш глава, Евгений. Тот, как сметчик, верил в договорённости, правила и цену доверия. Конфликт с Женей был как война между государствами — с чёткими причинами и последствиями. Конфликт с Олегом был как аллергия — непредсказуемая, изматывающая реакция на, казалось бы, нейтральные вещи.
Его обиды были бессрочными. Он мог годами хранить злобу на девушку-соклана, которая «подставила» его, и с болезненным торжеством напоминать: «А получилось всё по-моему». Он коллекционировал эти истории предательства как доказательства своей прозорливости и всеобщей несправедливости.
За мнимыми заботой и теплом («ты очень хорошая, спасибо, что ты есть») всегда прятался крючок собственничества и ревности. Он ревновал девушек-игроков к другим, ревновал клан к бывшим друзьям, ревновал внимание — к любому, кто его отвлекал. Его попытки «защитить» клан от гипотетического «нациста» через провокационный вопрос «Чей Крым?» были не политической позицией, а последним, отчаянным аргументом в споре за значимость. Если нельзя быть героем, можно стать борцом с ветряными мельницами, которые сам же и назначил врагами.
Самая мучительная его черта была в том, что он искренне страдал. Его боль от «недоданной» должности, от холодности после его скандалов, от пустоты, когда его наконец переставали слушать — была настоящей. Он плакал не о развале команды, а о том, что его не оценили. Не о ссоре, а о том, что его не поняли.
В итоге с ним поступили так, как поступают с хронической, неоперабельной болезнью: не вылечили, а ввели в состояние ремиссии. Его не выгнали с грохотом, как Романа-Мираж. Его просто перестали кормить вниманием. Перестали спорить, оправдываться, разжевывать очевидное. Евгений, наш сметчик, предлагал простое решение: «Если человек несет ерунду в чате — ему молчанку дают». Но молчанка — это не лечение. Это анестезия. Мы создали новый Discord, где он не был хозяином. На его претензии о должности я ответила сухим «считай это моё отношение к тебе». Ему оставили роль, которую он сам и выбрал: главного героя в трагедии, которую перестали смотреть.
Но такие, как Олег, не уходят. Они засыпают на время. Он до сих пор иногда появляется — зарегистрироваться на защиту платы (и забыть это сделать), кинуть в общий чат намёк на старую обиду. Новые игроки, возможно, видят в нем просто немного странного ветерана. Они не знают, что под этой обыденностью лежит целое минное поле невысказанных претензий и коллективной усталости, которое мы, старожилы, давно обходим по протоптанным тропам молчания.
Он — живой памятник тому, как сообщество выбирает не решить проблему, а научиться с ней жить, потому что цена решения кажется слишком высокой. Он — наша коллективная вина и наше коллективное оправдание.
И теперь, видя его ник в списке онлайн, я задаю себе тот самый вопрос, на который у нас так и не нашлось ответа, кроме усталого молчания:
Что остается от человека, когда из его личности вычесть обиду?
Только тихое, непобедимое «иногда приходит». И знание, что мы все когда-нибудь снова уступим ему место — не в игре, а в нашей общей памяти о том, как тяжело бывает просто играть.
Это восьмой текст из цикла «Портреты на фоне стимпанка».
Разговоры после него всегда короче.