Я услышала их раньше, чем увидела.
Где-то за спиной гремел смех, густой и раскатистый. К нему примешивался звон стекла о стекло. Поезд ещё не отошёл от перрона Московского вокзала, а в нашем вагоне уже пахло варёной курицей, дошиком и чем-то явно крепче чая.
За окном проплывали серые пятиэтажки, гаражи, мокрые ветки. Сентябрьский Петербург провожал нас мелким дождём, который размазывал огни по стеклу.
Я нашла своё место. Верхняя боковушка. Не фонтан, но хоть не у туалета. Рюкзак закинула на полку, достала книгу и наушники.
Три женщины уже заняли нижние места напротив.
Чемоданы запихнули кое-как, под сиденья. На столике мгновенно выросла гора: помидоры в пакете, хлеб, нарезка колбасы, тёплый батон в кульке, термос и две бутылки белого вина. И третья. Откуда-то из недр сумки появились пластмассовые стаканы.
– Девочки, ну за отъезд! – скомандовала та, что покрупнее, в леопардовой блузке.
Девочкам было лет по пятьдесят. Как минимум.
Я вздохнула. Вставила наушники поглубже. Открыла книгу на середине. Спать под этот гогот мне точно не светило.
Поезд дёрнулся и поплыл.
Первый час я честно пыталась читать. Но строки прыгали. Не потому, что вагон качало. Просто ухо невольно ловило обрывки разговора.
– Ты помидоры помыла? – спросила светловолосая, худая, в очках.
– Ага, сейчас, – отозвалась леопардовая. – Я их ещё в Питере мыла. Два раза.
– Тамара, ты везде успеваешь.
– А то.
Тамара. Я запомнила имя сразу. Она резала помидоры прямо на газете, которую развернула на столике. Нож двигался быстро, уверенно.
Запах свежего томата смешался с запахом вагонного чая и быстрой лапши.
Третья женщина, в аккуратном сером кардигане, с короткой стрижкой, пила мало и слушала больше. Спину держала прямо, даже когда вагон качало на стрелках. Она разложила перед собой салфетку, поставила на неё стакан. Ни капли мимо.
К Туле они допили первую бутылку.
Ко второй подключилась проводница. Принесла стаканы «для приличия» – гранёные, с толстым дном. И осталась на минутку. Минутка растянулась в полчаса.
Тамара рассказывала про бывшего мужа. Таким тоном, каким докладывают сводку погоды.
– Двадцать шесть лет прожили. А он мне говорит: «Тома, я себя потерял». Нашёлся, значит. У Оксаны из бухгалтерии.
Две другие кивали. Светловолосая, которую Тамара назвала Светой, подливала себе вино и улыбалась. Улыбка у неё была странная. Будто каждое слово Тамары ей до боли знакомо. Будто она могла бы рассказать свою версию, но не хочет.
Проводница хмыкнула:
– Мужики – они такие. Пока ты их кормишь, они себя ищут.
– Вот именно, – Тамара отправила в рот помидор. – А я теперь себе ищу. В Сочи. На пляже.
Они расхохотались.
Вагон покачивался. За окном стемнело. Стекло превратилось в чёрное зеркало. В нём отражались три женщины с раскрасневшимися лицами, бутылка, проводница в форменной рубашке и мой профиль с наушниками.
Я давно не читала. Просто слушала.
– А ты, Свет, мужу-то сказала, что на море? – спросила Тамара.
Света сняла очки. Протёрла их краем футболки, хотя на стёклах не было ни пятнышка.
– Сказала.
– И что он?
– Он посмотрел на меня. Потом на кастрюлю. И говорит: «А кто борщ варить будет?»
Повисла пауза. Такая длинная, что я успела представить этого мужчину. В тапках, перед плитой. С ложкой в руке.
– И я поняла, – Света надела очки, – что еду правильно.
Тамара захохотала первой. За ней – проводница. Потом даже та, тихая, в кардигане, улыбнулась краешком губ.
Я не сдержалась. Улыбнулась тоже.
В наушниках давно ничего не играло.
К полуночи вино кончилось.
Тамара достала из сумки маленькую фляжку.
– Коньяк. На крайний случай.
Случай, видимо, настал. В вагоне погасили верхний свет. Остались только ночники, и лица женщин стали мягче, будто старые фотографии.
Разговор притих. Стал тише стука колёс. Голоса зазвучали иначе. Без надрыва, без смеха. Темнота за окном дала разрешение на честность.
Ира заговорила первой.
Я узнала её имя только сейчас. Третья женщина, в кардигане, с прямой спиной.
Она не смотрела ни на кого. Только в черноту за стеклом, где иногда проплывали редкие огни.
– Мой Саша очень любил поезда. Говорил, что в самолёте ты просто перемещаешься. А в поезде – живёшь. Чай пьёшь. Разговариваешь. Думаешь. Он всегда брал нижнюю полку и складывал носки в ботинки. Ровненько, у стенки.
Она замолчала.
Света сняла очки. Долго протирала их. Не потому, что нужно было. Просто чтобы занять руки.
– Два года уже, – сказала Ира. И взяла стакан.
Коньяк был янтарный. Вагонный свет делал его похожим на мёд.
– Мы каждый сентябрь ездили в Сочи. Семнадцать лет подряд. Сначала без детей, потом с детьми, потом опять без. И вот я подумала: если не поеду, значит, всё. Значит, того Сочи больше нет.
Тамара молча отрезала ей хлеба. Не спросила, надо ли. Просто положила на салфетку.
Света положила руку Ире на колено.
Никто не сказал «всё будет хорошо». Никто не стал утешать.
Три женщины сидели в плацкарте и покачивались в такт. Поезд нёс их на юг сквозь ночь.
– За Сашу, – сказала Тамара и подняла стакан.
Выпили молча.
Я отвернулась к стене. В горле встал горячий комок. Я не плакала, но он был – твёрдый, как тот самый невысказанный тост.
А потом Ира достала из сумки фотографию.
Маленькую, потёртую по краям. Передала Тамаре.
– Это наш последний раз. Я хотела показать девочкам.
Я увидела фото, когда оно пошло по кругу. Мужчина в панаме, загорелый, с усами, стоит по колено в море. Машет рукой. Не позирует, а просто живёт.
На обороте я случайно заметила надпись. Шариковая ручка, выцветшие чернила:
«Сочи, 2019. Последний хороший день».
Тамара вернула фото. Ира убрала его в карман кардигана. Не в сумку. В карман, на сердце.
Я всё ещё смотрела в стену. Дышала медленно.
Поезд въезжал в тоннель. Стало совсем темно. И в этой темноте я услышала, как Света тихо сказала:
– Мой бы не поехал. Он и на дачу без меня боится. А я еду. Сама.
– И правильно, – ответила Тамара. – А мы с тобой.
Ира молчала. Но я почувствовала, что она улыбнулась. Такое бывает – когда человек молчит, а ты знаешь.
Утром меня разбудил запах кофе.
Растворимый, дешёвый, но такой правильный в этой тесноте. Тамара уже была причёсана, в свежей блузке – на этот раз в цветочек. Разливала кипяток из термоса.
– Доброе утро, соседка! Будешь?
Я кивнула. Слезла с полки, размяла шею.
Кофе оказался слишком сладким. И слишком горячим. Но я пила. И слушала.
Света рассказывала про своих учеников. Учительницей она оказалась на самом деле. Русский язык и литература.
– Они мне открытку подписали. Представляешь? «Любимая Светлана Петровна, отдыхайте. Мы без вас не разнесём школу. Наверное».
Тамара засмеялась. Громко, как вчера. Но теперь этот смех не раздражал.
Ира смотрела в окно. Пейзаж менялся. Потянулись южные холмы, зелень стала ярче, гуще. В воздухе уже чувствовалось что-то другое – не питерская сырость, а сухое тепло.
Она держала телефон. На заставке улыбался тот же мужчина в панаме. Тот же день.
– Скоро Сочи, – сказала Ира. И голос у неё был спокойный.
За полтора часа до прибытия они начали собираться.
Тамара протирала столик влажной салфеткой. С такой энергией, будто готовила его к приёму делегации. Пластмассовые стаканы полетели в пакет. Остатки хлеба – туда же.
Света искала второй кроссовок под полкой.
– Тамар, ты не видела? Он чёрный, тридцать седьмой.
– Вон он, под твоим рюкзаком. Глаза разуй.
Ира стояла у окна. Прижавшись плечом к стене. Смотрела на перроны, которые проплывали всё чаще.
Я тоже собралась. Рюкзак за спину. Книгу в боковой карман.
Мы столкнулись в проходе.
– Спасибо за кофе, – сказала я Тамаре.
Она махнула рукой.
– Да брось! Мы тебе, наверное, всю ночь спать не давали?
Я хотела сказать «да». Вчера вечером точно сказала бы.
Но сегодня сказала другое.
– Вы мне дали кое-что получше сна.
Тамара посмотрела на меня странно, будто не поняла. Потом хмыкнула и хлопнула по плечу – так, что я качнулась.
– Ну, бывай, соседка. Жизнь, она как этот поезд. Трясёт, воняет, спать не даёт. Но если с хорошими людьми едешь, то доедешь.
Она подхватила чемодан. Крикнула в тамбур:
– Света, Ира, не отставайте!
Поезд замедлялся.
В открытое окно тамбура потянуло морем. Горячим железом, солью и чем-то цветущим. Густым, сладковатым. Я не знала названия этого запаха. Может, магнолия. Может, просто юг.
Ира шла по перрону первая. Чемодан в одной руке. Фотография в кармане кардигана.
Света щурилась на солнце и смеялась.
Тамара командовала, куда идти.
Три женщины в плацкарте. Две бутылки вина и фляжка коньяка.
Со стороны всё выглядело ровно так, как я подумала вчера вечером, когда вставляла наушники.
Но поезда, как и люди, устроены сложнее, чем кажется с перрона.