– Наташ, мы едем! – Светлана Геннадьевна позвонила в пятницу вечером, когда я уже раскладывала рассаду по ящикам.
– Кто – мы? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Ну мы! Я, Витя, Олег с Мариной и детками. Завтра часиков в одиннадцать будем.
Я посмотрела на холодильник. Пусто. В планах на субботу было рынок, помидоры в теплицу и, может быть, первый раз за месяц просто посидеть на крыльце с книжкой.
Дача у нас с Сергеем появилась в две тысячи девятнадцатом. Мы с ним семь лет откладывали, потом взяли кредит – шестьсот тысяч. Участок в сорок соток, старенький домик с покосившимся крыльцом, баня, которую Сергей перекрыл своими руками за два лета. Я сама сажала каждый куст смородины, каждую грядку клубники. Привозила перегной на своей машине – по три мешка, тяжело было, спина потом ныла два дня. Копала, поливала, строила теплицу из труб ПВХ и плёнки, потому что на нормальную поликарбонатную денег пока не хватало.
Дача была моей работой, моей гордостью и моим единственным местом, где можно выдохнуть.
Свекровь узнала о даче в ту же неделю, как мы её купили.
И уже через месяц приехала первый раз.
Их было девятеро. Светлана Геннадьевна , Виктор Иванович – тихий человек, который всю жизнь никогда особо ни во что не вмешивался, – деверь Олег с женой Мариной и двумя детьми, восьми и десяти лет. Плюс Светланина сестра Зоя с мужем. Девятеро. Я насчитала, открыв ворота и глядя, как они выгружаются из двух машин.
– Наташа, ну что ты стоишь, помоги выгрузиться! – Светлана Геннадьевна махнула рукой из-за багажника.
Я помогла. Таскала сумки, в которых оказались три пакета пива, один арбуз и чья-то пляжная подстилка. Больше ничего.
– А продукты? – спросила я, ставя последнюю сумку на землю.
– Так у тебя же огород! – удивилась свекровь. – Там всё есть!
Я посмотрела на грядки. Июнь. Рассада только-только пошла в рост – хлипкие зелёные ниточки в земле. Клубника ещё совсем зелёная, ни одной красной ягоды. Ни одного огурца. Ни одного помидора.
– Светлана Геннадьевна , – сказала я как можно ровнее, – у меня сейчас ничего не поспело. Надо ехать в магазин.
– Ну съезди, съезди, – кивнула она, уже направляясь к гамаку под яблоней.
Я ехала в магазин двадцать минут в одну сторону. По дороге думала: может, я что-то не понимаю? Может, так принято – когда едешь к своим, еда уже есть? Но потом вспомнила, что на день рождения к маме мы всегда привозили и торт, и вино, и что-то к столу. Потому что так нормально. Потому что так уважительно.
В магазине взяла мясо на шашлык – четыре килограмма, два пакета овощей, хлеб, зелень, сметану, масло, соль. Четыре тысячи двести рублей. Пока стояла на кассе, пришло сообщение от Марины: «Наташ, купи ещё кетчуп, майонез и лимонад детям, ладно?»
Я вернулась к полке. Ещё шестьсот рублей.
Итого почти пять тысяч. За один визит. Первый визит.
Я жарила шашлык три часа. Мариновала, разжигала мангал – с третьей попытки, уголь был сырой, – нанизывала, следила за углями, переворачивала. Светлана Геннадьевна лежала в гамаке и рассказывала сестре Зое, какой у неё замечательный сын – всё-то Серёженька умеет, вон и дачу купил, вон и баню сделал. Олег дремал на раскладном кресле, накрыв лицо кепкой. Виктор Иванович смотрел в телефон. Марина листала что-то в своём. Зоин муж молча ел семечки. Дети носились по грядкам, и я три раза выходила и просила их не топтать помидоры.
Сергей помог накрыть на стол. Хоть что-то.
После еды я убирала со стола, мыла посуду, выносила мусор. Гости к тому моменту уже разбрелись кто куда – кто снова в гамак, кто в баню, которую я затопила с утра на всякий случай. Своими руками затопила, своими дровами, которые Сергей колол прошлой осенью.
Они уехали в восемь вечера. Я домыла последнюю сковородку в половине десятого.
– Ну как тебе? – спросил Сергей.
– Хорошо бы в следующий раз предупреждали заранее, – сказала я.
– Ты что, не рада? Они же свои!
Я промолчала. Посмотрела на потухший мангал, на три пустые пивные бутылки, которые Олег оставил прямо у беседки – в полуметре от мусорного ведра. Подняла. Выбросила.
Сергей уже ушёл смотреть телевизор.
Через неделю Светлана Геннадьевна позвонила снова. «Наташа, можно в субботу?»
***
Второе лето они приезжали каждые выходные. Каждую субботу, иногда уже в пятницу вечером – звонок в семь часов: «Наташ, мы уже в дороге, через час будем». С июня по август – двенадцать визитов за сезон. Двенадцать раз я ехала в магазин. Двенадцать раз жарила, варила, накрывала, убирала.
В среднем за один визит уходило четыре-пять тысяч только на продукты. За лето – около пятидесяти тысяч. Я не сразу это посчитала. Посчитала на третий год, когда Сергей удивился, куда утекают деньги с карточки.
– Серёж, – сказала я, – двенадцать визитов по четыре с половиной тысячи – это пятьдесят четыре тысячи за лето. За три года – сто шестьдесят тысяч. Я их трачу на еду для твоей семьи.
Он помолчал. Посмотрел в сторону. Потом:
– Ну они же свои...
Это была его любимая фраза. Свои. Я слышала её столько раз, что она уже звучала как припев какой-то старой песни. «Они же свои» – значит, всё можно. Приехать без еды – можно, они же свои. Сломать и не починить – можно, они же свои. Привести чужих людей – можно, они же свои.
– Серёж, «свои» – это не значит «за счёт одного человека».
– Ну Наташа...
– Всё, проехали.
Я закрыла приложение банка и пошла полоть морковь.
В том же втором лете Олег сломал качели.
Качели я строила вместе с Сергеем весной – нормальные деревянные, для нашей Кати, ей тогда было девять. Мы потратили три выходных и две тысячи рублей. Я красила их сама – голубой краской, Катя выбирала. Долго выбирала, листала каталог, говорила: «Мам, вот этот голубой, нет, вот этот». Остановились на небесно-голубом.
В июле Олег сел на качели. Взрослый мужик, под девяносто килограммов. Балка хрустнула и лопнула пополам.
– Ой, – сказал Олег. – Само сломалось.
– Олег, – сказала я, – качели детские. Там написано – нагрузка до сорока килограммов.
– Ну откуда я знал.
– Там было написано. На самой перекладине.
Он пожал плечами и пошёл за очередной банкой пива. Ни «прости», ни «давай починю».
Ремонт качелей обошёлся в копеечку – пришлось вызвать мастера, потому что Сергей был в командировке в Самаре, а я не умею работать с деревом так, чтобы держалось нормально. Я написала Олегу: «Олег, качели починили. Мастер взял две тысячи».
Три дня тишины. Потом: «Там дерево было гнилое, наверное. Но ладно». Тысячу семьсот пятьдесят прислал. Без «прости». Просто перевод с пометкой «качели».
В тот же визит Олег зачем-то крутил кран в предбаннике бани. Сказал потом, что «смотрел, как работает». Кран потёк. «Само», – сказал Олег. Сантехник взял тысячу двести рублей.
Этот счёт Олегу я уже не выставляла. Что-то подсказывало – если я буду выставлять счёт за каждую мелочь, то либо сойду с ума, либо разругаюсь вдрызг. Ни то ни другое мне не было нужно.
Марина за всё второе лето ни разу – одного раза! – не спросила: «Наташа, давай помогу». Ни разу не помыла чашку за собой. Ни разу не вытерла стол. Ни разу не вынесла тарелку в раковину. Сидела на раскладном кресле с телефоном – красивая, ухоженная, с идеальным маникюром каждый раз. Я не осуждаю ни красоту, ни маникюр. Я только помню, что у меня каждое лето ногти были обломаны, а руки – в земле и в мыльной воде.
Один раз, в августе, я всё-таки попросила:
– Марин, не поможешь картошку почистить? Там немного – минут на десять.
Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я попросила её вскопать весь участок.
– Ой, Наташ, у меня руки после маникюра. Только вчера сделала, не хочу портить.
– Понятно, – сказала я.
Я почистила картошку сама. Два килограмма. Сорок минут.
Больше не просила.
Галина Петровна любила командовать. Не помогать – именно командовать.
«Наташа, сделай окрошку, жарко что-то». «Наташа, баня готова?» «Наташа, там крапива у забора выросла, надо бы скосить». «Наташа, пирожков бы к чаю. Или блинов – как хочешь».
Я делала окрошку. Топила баню. Косила крапиву. Пекла пирожки.
Один раз осторожно сказала:
– Светлана Геннадьевна , если хотите пирожки – давайте вместе испечём? Я покажу, как делаю.
– Да я уже не в том возрасте за плитой стоять, – ответила она. – Ты молодая, тебе в радость.
Мне было тридцать восемь лет.
Я потом долго думала об этом «в радость». Интересно: ей в радость было командовать? Наверное, да. Судя по всему – да.
А в конце того лета они приехали с палаткой. В августе, в пятницу вечером. «Наташа, мы на недельку, не против?»
Я была против. Но сказала «хорошо».
Олег поставил палатку прямо на клубничный участок. Просто – вот тут ровно, тут и поставим. Когда я это обнаружила утром, три куста были уже примяты, один вырван с корнем. Ремонтантный сорт, который я искала три месяца – дорогой, двести рублей за куст, плодоносит до заморозков.
Я переставила палатку сама, пока все спали. Молча.
Кате тогда было десять лет. Она смотрела на меня из окна домика. Не спрашивала ничего. Просто смотрела.
***
Третье лето стало годом, когда я перестала молчать. Немного. Совсем чуть-чуть.
К тому моменту статистика была уже серьёзная. Три лета по двенадцать визитов – тридцать шесть раз они приехали на мою дачу. Около ста пятидесяти тысяч рублей продуктами. Примерно двести часов у плиты и с тряпкой. Это не считая качели, сантехника, краску для беседки, которую я купила и которой покрасила сама в октябре, потому что Олег, конечно, не вспомнил.
Но главное, что произошло в то лето, – не цифры.
Главное – это слово «нашей».
Светлана Геннадьевна начала называть дачу «нашей».
– У нас на даче такая клубника в этом году! – говорила она по телефону, расхаживая по саду. – Я уже варенья наварила.
Варенье варила я. Свекровь сидела рядом и говорила, что надо добавить больше сахара.
– У нас баня – просто загляденье, – рассказывала она соседке Тамаре Николаевне через забор в июле. – Серёжа крышу перекрыл, такая хорошая стала.
Крышу перекрывал Сергей, это правда. Но полы в предбаннике перестилала я – одна, в апреле, когда Сергей был в Екатеринбурге. И трубу меняла – вернее, платила мастеру пять тысяч, потому что Сергей снова был в командировке.
– У нас огурцы в этом году – пальчики оближешь! Наташа хорошо сажает.
Я слышала это через открытое кухонное окно. Стояла и чистила лук. Руки резало. Глаза щипало.
«Наташа хорошо сажает». Как будто я наёмный огородник, которого похвалили за хорошую работу.
Тамара Николаевна – хорошая женщина, мы с ней иногда пили чай через забор – однажды подошла ко мне со своей стороны забора и сказала с улыбкой:
– Наташа, вы со Светланой Геннадьевной такие молодцы – такой огород держите!
Я посмотрела на неё. Потом на Светлану Геннадьевну , которая стояла в двух шагах с довольным видом – ждала, что я соглашусь.
– Тамара Николаевна, – сказала я, – огород держу я. Сажаю, полю, поливаю, собираю. Светлана Геннадьевна приезжает отдыхать.
Тамара Николаевна смутилась и медленно пошла к себе.
Свекровь смотрела на меня так, будто я ударила её по щеке прямо при людях.
– Наташа, что это значит?
– Это значит то, что я сказала, – ответила я и пошла поливать помидоры.
Руки у меня не дрожали. Я удивилась – думала, будут дрожать.
Вечером Сергей пришёл ко мне на грядку:
– Зачем ты так при Тамаре?
– Серёж, твоя мама называет мою дачу «нашей». Говорит «мы наварили варенья», хотя варю я. Говорит «у нас огород», хотя сажаю я. Я хочу, чтобы люди понимали, кто здесь работает.
– Ну она не со зла...
– Она со зла или нет – это не меняет того, кто здесь с тяпкой каждый день.
Он помолчал. Ушёл. Ничего не изменилось.
Я думала – ничего не изменится. И в каком-то смысле была права. Но кое-что всё-таки щёлкнуло – во мне. Тихо, без грохота. Просто щёлкнуло.
В том же сезоне Марина однажды спросила меня – первый раз за три года что-то спросила о даче:
– Наташа, а вы не собираетесь беседку покрасить? Облезла уже.
– Собираюсь, – сказала я. – В сентябре. Когда вы перестанете приезжать каждые выходные.
Она уставилась на меня. Я улыбнулась и пошла посмотреть, сколько краски осталось.
В конце того лета подруга Лена спросила меня: «Наташ, ты хоть отдохнула этим летом?»
Я задумалась. С мая по сентябрь я была на даче каждые выходные. Из двадцати с небольшим выездов – четырнадцать совпали с визитами родни. Четырнадцать раз готовила на девять-одиннадцать человек. Один раз съездила с Катей на речку – в воскресенье, когда родня уехала в субботу вечером. Один раз за всё лето.
«Нет», – ответила я Лене. Она посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но промолчала. Умная женщина.
А в четвёртом году они начали приводить чужих людей.
Олег привёз двух своих друзей. В субботу утром, без предупреждения. Два незнакомых мне мужика с пивом и без еды.
– Наташа, это Димка и Игорь, мы с ними в школе учились, – сказал Олег, как будто это всё объясняло.
Я смотрела на Димку и Игоря. Они смотрели на меня.
– Есть будете? – спросила я.
– Ну если что будет, – сказал Игорь.
Я уехала в магазин ещё раз. Докупила мяса. Ещё тысяча восемьсот рублей.
На парковке я сидела в машине минут пять и не трогалась. Просто смотрела в одну точку. Потом взяла пакеты и поехала.
В пятом году Олег привёл ещё одного приятеля. В шестом – приехал с братом Марины, которого я видела первый раз в жизни. Дача постепенно превращалась в бесплатный пансионат для всех, кто был знаком с Олегом лично.
Однажды я посчитала: за шесть лет на моей даче побывало семнадцать разных человек, которых я не знала до того, как они приехали. Семнадцать. И ни один не привёз еды. Ни один не помог убрать. Ни один не спросил: «Чем могу помочь?»
Я не злой человек. Я люблю принимать гостей. Люблю накрытый стол и запах шашлыка и то, как люди смеются в саду. Но это должно быть взаимно. Это должно быть хоть немного взаимно.
***
В начале июня Светлана Геннадьевна позвонила в понедельник утром.
– Наташа, мы тут посоветовались с Олегом. Он в этом году берёт отпуск в июле, и мы решили приехать на дачу на две недели. С пятнадцатого июля. Дети соскучились, и вообще – давно нормально не отдыхали.
Я сидела на кухне с кофе. За окном было серое июньское утро.
– Ага, – сказала я.
– Ну вот и хорошо! Значит, договорились. Нас будет девять человек – я, Витя, Олег с Мариной, их дети. И Олег говорит, может Димка тоже приедет на недельку. Ты подготовишь, да? Постельное там, баньку к приезду.
Я посмотрела на свой кофе. Он остывал.
– Ага, – повторила я и положила трубку.
Я встала. Подошла к окну. Постояла немного, глядя на серые крыши.
Потом взяла лист бумаги и ручку. Просто так – посчитать. Мне нужно было увидеть это на бумаге.
Семь лет. Двенадцать визитов в год. Это восемьдесят четыре раза они приехали на мою дачу. На самом деле больше – последние два года стали ездить чаще. Но пусть восемьдесят четыре.
Посчитала деньги. В среднем четыре с половиной тысячи за визит. Умножила.
Записала: триста семьдесят восемь тысяч рублей. Только продукты. Не считая ремонтов, мастеров, сломанных качелей, вырванной клубники.
Я перечитала цифру три раза.
Триста семьдесят восемь тысяч. Это больше половины того кредита, который мы брали на дачу. Я купила половину этой дачи едой для людей, которые приезжали отдыхать. Я получала её у мангала – они просто так.
Потом посчитала время. Четыре часа готовки за визит плюс полтора часа уборки – пять с половиной часов. Умножила на восемьдесят четыре.
Четыреста шестьдесят два часа.
Почти девятнадцать полных суток.
Девятнадцать суток – без сна и без отдыха – я провела у плиты и с тряпкой. Обслуживала людей, которые ни разу за семь лет не приехали с едой. Ни разу не прополи ни одной грядки. Ни разу не спросили: «Наташа, чем помочь?»
Ни разу.
Я сидела над этим листом и думала: может, я сама виновата? Надо было говорить раньше, говорить прямо, объяснять. Но ведь я говорила – и про магазин в первый же раз, и про качели, и при Тамаре. Слова звучали и уходили в воздух. Как дым от мангала. А они продолжали приезжать в субботу в одиннадцать утра. И в следующую субботу в одиннадцать утра.
Я убрала лист в ящик стола. Выпила кофе – холодный. Достала телефон и открыла сайт с билетами.
Анапа. Пятнадцатое июля.
Билеты нашлись сразу. Я купила два – себе и Кате. Восемнадцать тысяч за двоих. Первый раз за семь лет я собиралась провести июль не у мангала.
Нажала «оплатить» очень спокойно. Как будто покупала продукты в магазине.
Потом написала Лене: «Лен, ты летом на море ездишь?» Она ответила через минуту: «Нет, денег нет. А что?» – «Ничего, просто». Закрыла чат и пошла на работу.
В мае купила туристический коврик, крем от загара и три новые книжки – давно хотела, всё откладывала. Сложила в большую сумку и поставила у шкафа. Катя увидела, спросила: «Мам, мы куда-то едем?»
– На море, – сказала я.
Она смотрела на меня три секунды. Потом: «Ты серьёзно?»
– Серьёзно.
Она обняла меня крепко, как в детстве. Долго не отпускала.
Сергею я сказала накануне. Четырнадцатого июля вечером, когда он пришёл с работы – в половине восьмого, усталый, с портфелем.
– Серёж, завтра мы с Катей уезжаем в Анапу. На две недели. На даче никого не будет.
Он остановился посреди прихожей.
– Но мама же... Они завтра едут.
– Знаю.
– Наташа, ты что – серьёзно?
– Серьёзно.
– Но они отпуск взяли специально...
– Серёж, – сказала я, – это моя дача. Мы вместе взяли кредит, но работаю там я. Я сажаю, полю, топлю баню, готовлю, убираю. Я потратила на еду для твоей семьи почти четыреста тысяч рублей за семь лет. Это больше половины нашего кредита. Я решаю, кто там бывает и когда. И в этом году в июле там отдыхаю я. Не на даче – на море.
Он долго смотрел на меня. Я не отводила взгляд.
– Хоть позвони маме, предупреди её.
– Нет. Они не предупреждали меня семь лет. Я привыкла к такому стилю общения.
– Наташа...
– Серёж, ты можешь ехать к ним. Или позвонить и объяснить сам. Это твоя мама.
Он помолчал ещё. Потом тихо:
– А я? Мне что делать?
– Ты взрослый человек, – сказала я. – Разберёшься.
И ушла собирать чемодан.
Катя помогала. Складывала полотенца, спрашивала, можно ли взять маску для плавания и ласты. Можно, сказала я. Бери всё что хочешь.
Пятнадцатого июля в восемь утра мы с Катей ехали в аэропорт. В девять сорок пять вылетели. В час дня были в Анапе.
В половине второго мне позвонила Светлана Геннадьевна . Я смотрела в окно такси на южное небо.
Я не взяла трубку.
Потом пришло сообщение: «Наташа, мы приехали. На даче закрыто. Где ключи???»
Три вопросительных знака. Я посмотрела на них.
Написала одно слово: «Ключей нет».
Убрала телефон в сумку. Взяла Катю за руку.
– Мам, а кто пишет?
– Бабушка.
Катя кивнула. Больше не спрашивала.
Мы разулись у воды. Катя вошла первой – по колено, по пояс, нырнула с разбегу и вынырнула далеко, засмеялась. Я зашла медленнее. Вода была тёплой. Немного солёной. Пахло морем – именно так, как пахнет настоящее море, а не то, что ты помнишь по фотографиям.
Я не могла вспомнить, когда последний раз просто стояла вот так. Никуда не торопясь. Не думая, разморожено ли мясо и хватит ли угля до вечера. Не думая, кого ещё привезёт Олег и надо ли ехать в магазин.
Просто стояла в воде.
Катя плыла к буйку. Солнце было в глаза. Тепло.
Я подумала: вот, значит, как оно бывает. Просто стоять. Просто море.
***
Прошло три недели.
Светлана Геннадьевна не звонит. Олег написал Сергею – я увидела случайно, он оставил телефон на столе: «Ваша Наташка совсем оборзела, выгнала нас с дачи как собак. Мы отпуск специально взяли. Она вообще нормальная?»
Сергей не ответил ему. По крайней мере, при мне – не ответил.
Это уже кое-что.
Мы с Катей вернулись загорелые. Привезли магнитики и ракушки. Катя говорит: «Мам, давай на следующий год тоже на море?»
Я говорю: «Давай».
Осенью поеду на дачу – собирать яблоки, закрывать теплицу, укрывать клубнику на зиму. Одна. Или с Катей, если захочет. Или с Леной – она всегда привозит еду и всегда помогает убирать. Она ни разу не сломала ничего чужого и не ждала, пока её обслужат.
Буду думать, кого позвать следующим летом. Тамару Николаевну на чай. Лену с мужем на шашлыки. Катиных подруг на клубнику.
Может, и больше никого лишнего.
Перегнула я? Надо было сесть и объяснить нормально, а не закрывать ворота и уезжать молча, не предупредив?