Катю тошнило каждое утро уже третий месяц.
Тошнота накатывала ещё до кофе, до еды, просто от самого факта пробуждения: подступала к горлу, заставляла сидеть на краю кровати, сжимая виски. Анализы — в норме, УЗИ — в норме, гастроскопия — «лёгкий поверхностный гастрит, живите спокойно».
— Вам к психотерапевту надо, — вежливо советовал врач. — Похоже на тревогу.
Тревога у неё действительно была. Только началась не три месяца назад, а гораздо раньше — в день, когда она снова пустила бывшего мужа в дом «на разговор», а он ушёл, оставив на тумбочке маленькую коробочку.
Внутри лежал серебряный кулон в форме полумесяца.
— Пусть это будет знаком, что я изменился, — сказал тогда. — Носи и помни, что я рядом.
Он не изменился. Через месяц Катя окончательно подала на развод. Но кулон оставила, то ли по привычке, то ли потому, что он действительно был красив. Носила не снимая: на работу, в душ, в поликлинику.
В очереди к гастроэнтерологу в тот день людей было много. Катя, бледная, с бутылкой воды в руках, в который раз прокручивала в голове фразы, чтобы не прозвучать «ипохондриком».
Позади стояла женщина лет пятидесяти, в простом платье, с очень внимательными глазами. Та самая, что иногда ловко угадывает, кто перед ней: по осанке, по жестам.
Когда Катя в третий раз приложила пальцы к шее — к цепочке, к холодному металлу кулона, — женщина тихо сказала:
— Сними цепочку. В кулоне то, от чего тебя каждый день тошнит.
Катя вздрогнула, повернулась:
— Что? Простите?..
— Я не врач, — пожала плечами незнакомка. — Я по другой части. Но вижу: тебя не от еды тошнит. Тебя от него мутит — от того, кто это дарил, и от всего, что ты туда спрятала.
Катя машинально сжала кулон.
— Муж подарил, — глухо сказала. — Бывший. Но при чём здесь…
— Открой, — мягко перебила женщина. — Прямо сейчас.
Кулон был не просто подвеской: крошечный замочек сбоку позволял его раскрыть, как медальон. Катя до сих пор туда ничего не клала: не фотографию, не локон — «руки не доходили».
Она поддела ногтем маленькую защёлку. Внутри, к её удивлению, что‑то было.
На тёмном фоне лежал свёрнутый в трубочку крохотный клочок бумаги.
Катя оцепенела.
— Я туда ничего не клала, — прошептала. — Я даже не открывала.
— Значит, он, — спокойно сказала женщина. — Читай.
Руки дрожали. Катя развернула бумажку.
Там было три слова, знакомым до боли почерком:
«Без меня ты — никто».
Она читала и ощущала, как знакомая тяжесть подступает к горлу — та самая, утренняя, только теперь вместе с ней всплывали сцены:
— «С тобой жить — одно разорение».
— «Кому ты кроме меня нужна?»
— «Я тебя из грязи вытащил».
Все те фразы, которые бывший повторял годами, пока она не начала в них верить.
Женщина в очереди наклонилась ближе:
— Он тебе это в голову вкрутил, а теперь ты носишь у сердца. Каждый день. Думаешь, это просто металл давит?
— Это… шутка, наверное, — попыталась отмахнуться Катя, чувствуя, как начинает закипать. — Какие‑то глупости.
— Глупости не носят на груди и не читают три месяца кожей, — спокойно ответила незнакомка. — Ты утром просыпаешься, и первое, что касается твоей кожи, — его послание. «Без меня ты — никто». Организм не дурак. Его от этого воротит.
В очереди кто‑то недовольно шикнул: «Потише, вы мешаете».
Женщина улыбнулась:
— Ладно, хочешь верь, хочешь нет. Но у меня для тебя простой эксперимент. Только честно.
Она загибала пальцы:
— Снимешь цепочку.
— Уберёшь подальше, чтоб не видеть.
— Три дня проживёшь без неё.
Если тошнота уйдёт хотя бы наполовину — решишь, что делать дальше. Если нет — значит, гастрит, как доктор говорит.
Катя сжала кулон так, что ногти впились в ладонь.
— Я не какая‑нибудь суеверная… — начала.
— Я тоже, — усмехнулась женщина. — Я психолог. Работаю с такими вот «шутками», которые люди носят на себе годами. Только у вас это ещё и в металле запечатано.
Катя так и не попала к врачу в тот день: её вызвали, но она, глядя на крошечную бумажку в кулоне, поняла, что если сейчас зайдёт, то будет говорить не про желудок, а про бывшего, про развод, про пустую квартиру.
— Я… могу записаться на другой день, — тихо сказала медсестре и вышла в коридор.
На улице она постояла под холодным воздухом, потом медленно расстегнула застёжку и сняла цепочку. Кулон лежал на её ладони, тяжёлый.
«Без меня ты — никто», — повторила она про себя. И вдруг ощутила не только тошноту, но и злость.
Злость на себя за то, что носила это под сердцем три месяца после того, как официально стала «без него».
Она зашла в первую попавшуюся аптеку, купила маленький пластиковый контейнер для таблеток, положила туда кулон и записку, защёлкнула крышку.
— Временно в изолятор, — сказала сама себе.
Первые два утра без кулона были странными.
Тошнота всё равно приходила по инерции, но как будто… слабее. Не настолько, чтобы танцевать, но достаточно, чтобы хотя бы не сидеть в обнимку с унитазом.
На третий день Катя поймала себя на мысли, что впервые за долгое время проснулась не с мыслью «сейчас опять начнётся», а с вопросом: «Чем я хочу заняться в выходной?»
Она не побежала сразу объявлять кулон проклятым. Но внутренний эксперимент продолжила: ещё неделю без украшения, та же еда, тот же режим.
К концу недели тошнота осталась только в воспоминаниях и в паре утренних приступов, когда она по привычке шла к шкатулке и останавливала руку.
— То есть меня тошнило… не от болезни? — спросила она у своего терапевта, аккуратно пропуская историю с запиской.
— Психосоматика — вещь упрямая, — ответила врач. — Организм может реагировать на то, что вы сами себе, грубо говоря, «подвешиваете над головой». Если вы носили на себе что‑то, связанное с сильной травмой, да ещё прямо у сердца, неудивительно, что тело протестовало.
Катя вышла из кабинета и по дороге домой зашла к той самой поликлинике, где встретила незнакомку.
Надеясь, что увидит её снова, она предупредительно пришла в то же время. Женщины, конечно, не было.
У регистратуры она спросила:
— Тут психолог принимает? Женщина такая, лет пятьдесят, короткая стрижка…
— У нас психолог мужчина, — отрезала регистратор. — Женщины нет.
Катя усмехнулась:
— Ну конечно.
Вечером она достала контейнер.
Развернула бумажку ещё раз. Почерк бывшего уже не резал глаза — скорее вызывал лёгкое недоумение: как она могла этому верить.
Она взяла ручку, на обратной стороне листочка написала крупно: «Со мной — кто надо. В первую очередь — я сама» и положила записку обратно, поверх его слов.
Кулон наконец‑то перестал быть символом его власти и стал просто кусочком металла с чужой попыткой программирования, поверх которой легло её новое послание.
Но надевать украшение обратно она не стала.
— Ты своё отработал, — сказала она кулону и опустила контейнер в коробку с прочими «бывшими вещами».
Через месяц тошнота ушла окончательно.
Бывший пару раз ещё писал: «Ну что, как ты без меня?», — она отвечала коротко и по делу, без привычного комка в горле.
— Странно, — призналась она подруге. — Врачи толком ничего не нашли. А стоило просто снять цепочку…
Подруга, не вникая, отшутилась:
— Может, аллергия на серебро?
Катя улыбнулась:
— Скорее, на чужие слова, которые были слишком близко к коже.
Если бы её спросили, чему она научилась из той фразы «сними цепочку, в кулоне то, от чего тебя каждый день тошнит», она бы сказала:
— Иногда нас «травит» не еда и не гастрит, а вещи и слова, которые мы носим на себе из прошлых отношений, привычек, самооценки. И самое простое — физически снять это с себя, убрать подальше и посмотреть, что будет. Тело часто первым показывает, от чего ему на самом деле плохо.