Петрович у нас в Заречье - мужик видный. Не подумайте, что он всегда был таким, как сейчас - хмурым да неразговорчивым. Ох, что вы! Я его еще помню, когда он завклубом был. Любое гулянье, любая свадьба - всё на нем держалось. Руки золотые, голос зычный, а как за баян свой возьмется, так и старый, и малый в пляс идут. Помню, на свадьбе у Зинки -почтальонши он так «Барыню» навернул, что у него аж пуговица на рубахе отлетела, а он и не заметил - играл, смеялся, и глаза у него сияли ярче новых пятаков. Душа, а не человек был.
Но вот как жену свою, Любушку, десять лет назад от тяжелой хвори схоронил, так и потух человек. Словно лампочку в нем выкрутили. С должности ушел, с людьми разговаривал коротко, по делу. Шутить перестал. Дом у него - картинка: и забор подправлен, и герань на окнах пышным цветом цветет, как при Любе было. А в доме - тишина мертвая. Единственный его собеседник - баян старенький.
Вся его душа, казалось, переселилась в старенький баян. И по вечерам над деревней плыла его музыка - тоскливая, тягучая, как осенний дождь. Вся деревня знала: это Петрович со своей Любой разговаривает. И мы молчали, не мешали. В каждой ноте была такаятоска по ушедшему счастью, что у меня самой сердце щемило. Жалко было мужика, ой как жалко..
И вот в это его устоявшееся, привычное горе, как камень в тихое озерцо, влетела новость. В избе напротив, что после смерти Клавдии лет семь пустовала, началось движение. Дом-то еще крепкий стоял, Клавдина дочка из города наезжала, подкрашивала, подправляла, пока мать жива была. А потом забросила.
И вот, приехала правнучка её, Даша. Девчонка городская, как воробушек - вертлявая, шумная. Машина ее у ворот встала, и оттуда музыка чудная загремела, без слов, только бум-бум-бум. Приехала, значит, избу к лету в порядок приводить.
Петрович из-за своей герани на окне только головой качал. Смотрел, как она, городская, неумело пытается деревенскую жизнь наладить. То пилу не с того конца возьмет, то гвоздь так забьет, что тот крючком согнется. Он день терпел, второй. А на третий не выдержал. Смотрит, а она старый наличник с окна пытается ломиком отодрать, да так усердствует, что и рама уже ходуном ходит.
Вышел на крыльцо, руки в боки упер.
- Эй, воительница! - крикнул он через дорогу, и голос его, отвыкший от громких слов, прозвучал хрипло. - Ты что ж творишь-то? Ты так всю избу по бревнышку растащишь! Ломик-то под углом ставить надо, легонько, отжимать по чуть-чуть!
Дашка от неожиданности вздрогнула, музыку свою выключила.
- Ой, здравствуйте, Григорий Петрович! А я не знала… Думала, чем сильнее, тем лучше. Спасибо!
И, знаете, не обиделась, а послушалась. И с того дня у них начался такой вот диалог через дорогу. Он ей - совет, она ему - веселое «спасибо». Он хоть и бурчал, мол, «молодежь пошла, ничего не умеют», а видно было, что оттаял чуток. В музыке его по вечерам даже нотки какие-то другие проскальзывать стали - не такие безнадежные.
А через пару недель приехала Даше подмога. Подкатил к дому старенький «Москвич», и вышла из него женщина. Лет чуть за пятьдесят, стройная, с короткой стрижкой, что серебром уже тронута, и очень умными, но такими усталыми глазами. Смотрю я на нее и ахаю - да это ж Марина, Клавдина внучка! Глаза-то материны, а повадка - вся в бабку, в Клавдию.
Я ее девчонкой еще отлично помню. Тихая была, всё с книжкой под мышкой, не то что нынешние. Помню, прибежала раз ко мне в медпункт, коленку расшибла - с велосипеда упала. Сидит, слезы в три ручья, а сама молчит, терпит. Я ей ранку зеленкой мажу, а она мне про каких-то мушкетеров из книжки рассказывает, чтобы не так больно было. Вот такая была. А потом уехала после школы в город, за лучшей долей, и пропала с глаз. И вот, вернулась.
Марина, в отличие от дочки, суетиться не стала. Осмотрела хозяйским глазом фронт работ, надела старенький халат и принялась за дело. И вот с её приездом всё изменилось. Петрович уже не просто советы с крыльца кричал. Он видел, что Марина - человек свой, деревенский по сути, хоть и прожила в городе всю жизнь. Руки у нее умелые, всё спорится.
Как-то раз видит он, что они вдвоем пытаются тяжеленный комод старый с места сдвинуть. Кряхтят, пыхтят, а он ни с места. Плюнул, надел кепку, перешел дорогу.
- Ну что вы, женщины, надрываетесь? Здоровье-то не казенное. А ну, разошлись!
Подошел, ухватил умело, поднатужился - и комод встал на новое место, как миленький.
Марина вытерла испарину со лба.
- Спасибо, Григорий Петрович. Прямо выручили. Мы бы до вечера с ним возились. Может, чаю с нами?
И он остался. Сидели они на старенькой лавке у крыльца, пили горячий чай из кружек. И разговорились. Марина рассказала, что вот, вышла на досрочную пенсию. Учительствовала всю жизнь. Дочка взрослая, своя жизнь у нее. А она в городе осталась одна в четырех стенах. «Душа не на месте, - говорит, - тянет сюда, где детство прошло. Может, и вернусь насовсем».
- А я вот от своих корней оторваться не могу, - тихо сказал Петрович, и впервые за долгое время посмотрел не в землю, а прямо ей в глаза. - Люба моя здесь лежит. Куда ж я от неё.
Марина все поняла. С этого дня они стали соседями по-настоящему. То она ему пирогов с капустой занесет, мол, много напекла. То он ей ведро отборной картошки из своего подпола притащит, скажет: «Бери, у меня всё равно столько не съесть, пропадет». Говорили обо всем: о рассаде, о погоде, о прошлом. И деревня видела, как хмурое лицо Петровича светлеет, как расправляются его плечи.
Пришло время Даше уезжать. Устроили проводы, как водится. Стол накрыли прямо во дворе, под старой яблоней. Соседи собрались, я зашла. Приехал и Дашкин парень городской. Шум, смех, разговоры. И тут Дашка, обняв мать, говорит:
- Григорий Петрович! А сыграйте нам на прощание! Пожалуйста!
Петрович замялся. Он давно уже не играл для людей, только для себя да для теней прошлого. Но Марина посмотрела на него так тепло, с такой молчаливой просьбой, что он не смог отказать. Вынес свой баян, сел на завалинку. Сначала, как и просили, ударил по кнопкам веселую, плясовую. Ноги сами в пляс пошли! А когда музыка стихла, и на деревню опустились синие сумерки, он перевел дух,в воздухе запахло мятой и вечерней прохладой.
Петрович поднял глаза, посмотрел прямо на Марину, и пальцы его коснулись клавиш совсем по-другому. И полился над затихшим Заречьем старый, забытый вальс. Тот самый, что он играл для своей Любушки на их свадьбе. Но теперь в этой музыке не было безысходности. В ней была светлая память, благодарность за то, что было. И была в ней робкая, как первый весенний ручеек, надежда на то, что еще может быть. Это был не разговор с прошлым. Это был вопрос, обращенный в будущее. К ней.
Марина стояла, не шелохнувшись. И по щеке медленно катилась одна-единственная слеза. Не горя, нет. А тихого, светлого счастья и понимания. Она всё услышала. Всё поняла без слов.
Даша уехала, а Марина осталась. Сначала сказала, что на недельку, доделать дела. Потом еще на одну. А потом пришла осень, посыпались с берез золотые листья, а «Москвич» её так и стоял у ворот. Она просто не вернулась в город. Пошла к нам в школу, взяла кружок рукоделия для детишек.
Ее дом теперь светился чистотой и уютом, а на окнах, как и у Петровича, зацвела герань. А из его дома по вечерам теперь лилась не только музыка. Часто оттуда доносился тихий женский смех. Они не ходили по деревне, держась за руки. Им это было не нужно. Все и так видели: два одиноких берега их жизни наконец-то соединил мост. Мост из общих воспоминаний, из кружки горячего чая, из одной на двоих мелодии.
Вот и скажите мне, дорогие мои, разве у жизни есть возраст? По-моему, в каждом возрасте - своя красота. А вы как думаете?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.