В наши дни «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна считается шедевром мирового кино. А в своё время режиссёр огрёб немало критики от товарища Сталина. Так справедливо или нет, то, что произошло в 1946 году, когда вождь посмотрел вторую серию, пока ещё не вышедшего на экраны фильма?
Идея фильма о первом русском царе родилась не у кинематографистов, а лично у Сталина. Вождь хотел показать объединителя земель, жёсткого, но справедливого властелина, который «сломал хребет» боярской оппозиции и создал централизованное, сильное Русское царство. Выбор пал на Эйзенштейна, гения, снявшего «Броненосец „Потёмкин“» и «Александра Невского». Первая серия, вышедшая в 1945 году, была встречена «на ура». Царь Иван Васильевич в исполнении Николая Черкасова представал мудрым и волевым политиком, а картина удостоилась Сталинской премии.
Но когда вождь увидел вторую серию, он просто вышел из себя. Вместо сильного монарха на экране появился мрачный, рефлексирующий тиран с психологическим надломом. Опричники, личная гвардия царя, которую история знает как военно-служилое сословие, защищавшее государя, превратились в безликую банду в чёрных балахонах. Это было уже не историческое кино, а скорее мрачный триллер.
В феврале 1947 года состоялась знаменитая беседа в Кремле, куда пригласили режиссёра и актёра Черкасова. Стенограмма этого разговора сохранилась в архивах, и она блестяще демонстрирует, почему Сталин требовал переделки. Для вождя Иван Грозный был не просто исторической фигурой, а архетипом правителя, который поставил интересы державы выше всего.
Сталин указал на главную ошибку: режиссёр показал царя «нерешительным, похожим на Гамлета», где «все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения». Иосиф Виссарионович справедливо назвал Грозного политиком мудрым и великим. Для этого существовали все исторические основания, которые вождь и изложил прямо на встрече.
Сталин напомнил, что именно этот царь впервые ввёл монополию государства на торговлю за рубежом. Он назвал это достижение настолько важным, что вторым, кто это сделал, был только Ленин. В условиях, когда страна оказалась окружена врагами после развала татарского ига, жёсткая централизация власти стала не прихотью, а вопросом выживания. Пока бояре тянули одеяло на себя и плели заговоры с Литвой и Польшей, царь собирал земли и создавал регулярное войско – опричнину.
Сталин особо подчеркнул национальную политику Грозного. В отличие от Петра I, которого Сталин упрекнул в излишней любви к иноземцам и «онемечивании» двора, Иван Четвёртый ограждал Русь от проникновения иностранцев, особенно в экономике и торговле, не позволял им вмешиваться в дела государства. В шестнадцатом веке, когда Русь пытались атаковать и с Запада, и с Востока, это оказалось единственно верным решением.
Самый яркий конфликт разгорелся вокруг образа опричников. Эйзенштейн одел их в мрачные балахоны и показал неприглядно. Это привело Сталина в ярость. Выступая на заседании Оргбюро 9 августа 1946 года он назвал фильм «омерзительной штукой» и заявил, что Эйзенштейн «изобразил опричников как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского Ку-Клукс-Клана».
Сталин настаивал: опричнина являлась прогрессивной армией, созданной взамен дружины феодала, которая даже в самый ответственный момент на поле брани могла «свернуть знамёна» и уйти домой. Именно опричники стали силой, раздавившей сепаратизм Новгорода и Твери и остановить набеги крымских татар. Малюта Скуратов, показанный Эйзенштейном почти как исчадие ада, по словам Сталина, был храбрым военачальником, героически погибшим в Ливонской войне. Показывать их как банду означало порочить армию, которая защищала национальный суверенитет.
Почему гений кино настолько ошибся? Существовала версия, что под видом царя режиссёр намекал на самого Сталина. Такую версию поддержал режиссёр Михаил Ромм. Якобы и в Грозном, и в Малюте Скуратове современники угадывали намёки на Берию.
Однако эта версия выглядит слишком современной. Гораздо вероятнее другое: Эйзенштейн, будучи мастером трагедии, просто увлёкся психологизмом и формализмом в ущерб исторической правде. В погоне за «шекспировскими страстями» он забыл, что снимал не камерную драму, а историческую эпопею для миллионов. Он настолько ушёл в тени, подвалы и византийские мотивы, что упустил «ширину Москвы» и показал заговоры без показа народа. Это заметил даже Молотов.
Сталин оказался непреклонен. Он требовал не цензуры ради цензуры, а глубины и масштаба. Режиссёру дали шанс всё исправить, посоветовав доснять Ливонский поход и расширить панораму государственной деятельности. Эйзенштейн согласился с замечаниями и начал переработку, но закончить её не успел. В феврале 1948 года у гения случился второй сердечный приступ, и он умер. Вторая серия так и не увидела свет при жизни автора. Она пролежала на полке до 1958 года, когда Хрущёв выпустил её в прокат уже совсем с другим идеологическим посылом, как «разоблачение культа личности».
Если отбросить личностные характеристики и взглянуть на суть спора с широкой точки зрения, победа, скорее всего, осталась за вождём. Историческое кино не могло быть просто набором впечатляющих теней и страдающих лиц. Иван Грозный, при всех противоречиях своего характера, создал то государство, в котором мы живём. Он присоединил Казанское и Астраханское ханства, начал освоение Сибири и создал регулярную армию. Показывать такого гиганта неврастеником означало глумиться над историей собственной страны. Сталин это понял, а гениальный режиссёр, увы, нет.
А с другой стороны, Эйзенштейн в одном из интервью называл главным мотивом этого фильма совсем не мотив сомнения и уничижения, как у европейского Гамлета, а традицию искупления и совести, как это велось на Руси. Быть может, тогда и он имел право показать «своего» Грозного?
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.