История знает один неизменный закон: светская власть, сколь бы могущественной она ни была, рано или поздно вступает в клинч с властью духовной – и почти всегда проигрывает ей в долгую. Генрих IV стоял босиком в Каносе. Наполеон короновался сам, но умер на Святой Елене. Сталин спрашивал, сколько у папы дивизий, – и где теперь тот строй, что спрашивал. А Ватикан стоит.
Сегодня этот закон в очередной раз обкатывается на живом примере. Президент США Дональд Трамп публично называет папу Льва XIV «слабым», «ужасным во внешней политике» и публикует изображение себя в образе Христа. Ответа из Ватикана, по сути, и нет – там отвечают не твитами, а проповедями. На Вербное воскресенье понтифик произнёс: «Господь не слышит молитв тех, чьи руки в крови». Ни одного имени названо не было. Попадание – точное.
Самое любопытное в этой истории – природа трамповской ярости. Она не политическая, она личная. И здесь, как мне представляется, кроется ключ. Роберт Превост – первый в истории папа-американец, уроженец Чикаго. В команде президента его избрание восприняли почти как удачу: «свой парень в Ватикане». Католическая администрация – вице-президент Вэнс, госсекретарь Рубио, директор ЦРУ, пресс-секретарь – настроилась на понимающий диалог с Римом. Не сложилось. Выяснилось, что папа – американец по паспорту, но не по лекалу «Америка прежде всего». Два десятилетия миссионерского служения в перуанских приходах, как оказалось, формируют иную оптику, нежели башни на Манхэттене.
Отсюда и болезненность реакции. Это не спор с иностранцем – это обида на своего, который «должен был понять», но не понял. В психологии это называется нарциссической травмой: чем ближе фигура, тем невыносимее её несогласие.
Но за личной обидой проступает вещь куда более крупная. Попробуем хладнокровно взвесить, что стоит за каждой стороной.
За Трампом – крупнейшая экономика мира, сильнейшая армия планеты, ядерный арсенал, рейтинг в моменте и мандат избирателя. Серьёзно. Очень серьёзно. Но уже менее, чем на четыре года. Американская конституция, сочинённая людьми умными и битыми жизнью, мудро ограничила срок президентства именно потому, что понимала: любая власть, не знающая предела, развращается.
За Львом XIV – два тысячелетия институциональной памяти. Преемственность от апостола Петра. Полтора миллиарда католиков на всех континентах. Государство размером с московский квартал и дипломатическая сеть, которой позавидует любая держава. Понтификат – пожизненный. Моральный авторитет, который не покупается и не выбирается, а наращивается столетиями. И главное – риторика, в основе которой не сила, а евангельское слово о мире.
Это асимметрия жанров. Президент говорит языком твита – резким, оскорбительным, рассчитанным на сутки новостного цикла. Папа говорит языком проповеди – медленным, укоренённым, рассчитанным на века. В короткой дистанции побеждает твит. В длинной – проповедь.
Есть ещё одна деталь, которую стоит отметить профессионалу. Когда замминистра обороны США в беседе с папским нунцием, по данным The Free Press, напоминает об Авиньонском пленении 1309–1377 годов – это не дипломатия. Это намёк на силу, причём довольно топорный. Человек, знакомый с историей, помнит, чем кончилось Авиньонское пленение: Великой схизмой, падением авторитета французской короны и восстановлением папства в Риме. Сила, пытавшаяся поставить дух на колени, надорвалась первой.
Я не склонен идеализировать Ватикан – у него своя непростая история, свои тени, свои ошибки. Но в этом конкретном противостоянии расклад очевиден. Один кричит из позолоченного кабинета и будет кричать ещё максимум два с половиной года. Другой тихо говорит о мире – тихо и убедительно – и останется говорить о нём, когда все нынешние действующие лица уйдут со сцены.
Рим умеет ждать. Это, пожалуй, главное, чего почему-то не понимают в нынешнем Белом доме.