Ревизия нагрянула в одиннадцать утра, когда я как раз пошла в подсобку за пачками с крупой. Выхожу обратно с коробкой — а у касс выстроилась целая делегация. Начальство из области, я их уже видела пару раз, сразу узнала. И с ними какая-то рыжая с папкой под мышкой. А на руках у неё — белые медицинские перчатки, которые я теперь до конца дней не забуду. Смотрелись они так, будто она не ревизию приехала делать, а вскрытие.
Лицо у заведующей было такое, будто она только что лимон съела, но вынуждена улыбаться дорогим гостям. Говорит: — Оль, иди-ка сюда, у нас внеплановая проверка.
Я сразу поняла. Вот честно — сразу. Я к этому восемь месяцев шла и знала, что не выберусь. Но надеялась, дура, что еще недельку — и я как-нибудь выкручусь.
С чего всё началось. У меня старшая в техникум поступила, надо было общагу оплатить, учебники. Я зарплату получила — пять восемьсот в первый же день ушло. Осталось до следующей получки жить на четырнадцать штук. Ну, думаю, возьму маленький займ — три тысячи. Потом отдам, что такого. На сайте эти, знаете, с улыбающимися пенсионерами на главной. "Одобрение за пять минут, без справок." Нажала кнопку, галочку про согласие даже не открыла. А зачем? Три тысячи, что тут читать.
Через две недели нужно было вернуть три семьсот. Откуда взялись еще семьсот, я так и не поняла. Но семьсот — это же не деньги, правда? А потом зарплату задержали на пять дней. И за эти пять дней мне столько начислили, что я уже должна четыре двести. А мне еще за квартиру платить. А у младшего кеды порвались, он на физкультуру пойдет — мальчишки засмеют. Я взяла новый кредит. В другой конторе. Чтобы погасить первый.
Кто это придумал — брать долг, чтобы закрыть долг — тот сейчас в особняке сидит и посмеивается. А я попала в какое-то колесо, из которого просто так не вырваться. И вот я уже должна четырём этим конторам, и каждая утром и вечером шлёт смски. "Оплатите сегодня, иначе пойдут бешеные пени." "Вам одобрен новый займ!" Одно и то же сообщение — с разными смыслами. Зовут и бьют одновременно.
В первый раз я взяла из кассы полторы тысячи. Закрывала смену, а в кассе был излишек — покупательница забыла сдачу. Я честно прождала ее полдня, даже чек её не выбрасывала, на видное место положила. А потом подумала: раз до вечера не спохватилась, значит, для нее это не деньги. А меня они сейчас спасут. И взяла. Отдала в одну контору проценты, и мне сразу стало легче. На одну ночь — полегчало.
Потом стала брать не случайные деньги. Вечером, когда в зале никого не было, я пробивала чек на возврат — как будто покупатель вернул товар. А наличные — в карман халата. По тысяче-две, я же не бандит, по чуть-чуть. В голове у меня была такая арифметика: вот получу зарплату — сразу верну. Так я думала каждый раз. Но в день зарплаты я бежала к банкомату и всё подчистую переводила этим конторам, чтобы хоть на день заткнуть им пасть. В кассу класть было нечего.
Дома я ходила как под током. Сын спрашивает: — Мам, а ты почему вчера опять так поздно пришла?
А я не на смене застряла — я до полуночи кормила терминал в соседнем супермаркете, лишь бы коллекторы с утра телефон не оборвали. Говорю ему: — Вась, макароны в кастрюле, поешь.
Он: — Мам, я уже видеть эти твои макароны не могу.
А я не могу ему объяснить, что на фарш денег нет. Что у меня в кошельке тридцать три рубля и до зарплаты три дня. Что я, как старшеклассница, выпрашиваю сигареты у соседки.
На холодильнике у меня лежала стопка. Чеки из тех самых терминалов, через которые я гасила проценты. Я их не выкидывала, складывала один к одному. Может, хотела доказать себе, что мне это не снится. Стопка росла, бумажки желтели, края загибались, так что они уже топорщились во все стороны. Я придавила эту стопку чугунной утятницей, чтобы она не разлетелась, когда я открываю форточку. А иногда ночью вставала за водой и смотрела на нее. Как на какой-то памятник. Памятник самой себе, идиотке.
А надо мной в магазине висели камеры. Две штуки, прямо над моим местом. Я знала, что они все записывают, когда оформляла фальшивый возврат. Но убеждала себя: да кто это будет смотреть, записи хранятся неделю, потом стираются. До большой проверки было еще далеко, я думала, успею всё вернуть. Я же не навсегда, я временно.
Когда общий долг перед кассой перевалил за сто восемьдесят тысяч, я перестала считать. Просто жила одним днем. Обычных возвратов уже не хватало, пришлось химичить с отменами покупок и пробивать товар мимо сканера. Однажды Зинаида Павловна, старшая, берет мой отчет и хмурится: — Оль, а что за возврат на две тыщи пробит? Я не помню такого.
У меня аж в глазах потемнело. Ляпнула первое, что в голову пришло: — Да мужик скандальный с водкой приходил, я тебя дергать не стала.
Она только отмахнулась: — Смотри мне, без меня больше не делай.
А я стою ни жива ни мертва: — Да, голова вообще не соображает.
А сама думаю: у меня не голова трещит — у меня вся жизнь трещит по швам, и я эти швы зашиваю гнилой ниткой.
И вот стою я перед этой рыжей с папкой. Она достает из папки стопку распечаток с моими «возвратами» за все эти месяцы. Кладет на кассу, припечатывает пальцем в белой перчатке и тихо так спрашивает: — Ну и куда мы эти деньги дели, Ольга Витальевна?
Я могла бы соврать. За три секунды прокрутила в голове сотню вариантов. А выдавила: — Дома. — Что дома? — Чеки из терминалов. Целая гора.
Она так на меня посмотрела, будто я по-китайски заговорила. А я подумала: пусть едут, пусть смотрят. Там лежат эти выцветшие чеки из банкоматов, придавленные утятницей. Пусть хоть кто-то увидит, куда всё ушло.
Сейчас я в СИЗО. Камера на шесть человек, я седьмая, сплю на матрасе у туалета. Кормят плохо, но три раза в день. И никто не звонит мне в семь утра с требованием заплатить. Никто не присылает «окончательное уведомление». У меня забрали телефон — и я, знаете, впервые за год выдохнула. Как будто кто-то снял с меня рюкзак с кирпичами, который я таскала, уже не замечая его веса.
Следователь говорит мне: — Тебе светит до шести лет.
А я слушаю и думаю: шесть лет. Долг за это время вырастет до небес, приставы будут списывать всё, что я тут на швейке заработаю. У этих пиявок проценты не заканчиваются. Но мне уже плевать — с меня больше нечего взять.
Старшая приезжала на свидание, плакала: — Мам, ну как же так вышло?
А я ей: — Доча, не знаю, как объяснить. Я думала, выкручусь.
Вот скажите мне, это я такая дура, или эти конторы правда загоняют людей в петлю, а им за это ничего?