Тяжелые парчовые занавеси покоев Валиде Эметуллах султан едва колыхались от вечернего сквозняка. Султан Ахмед вошел без стука — верный признак того, что мысли его были заняты другим. Он поцеловал матери руку, но взгляд его блуждал где-то в стороне.
— Материнское сердце чует неладное, — не поднимая головы от вышивки, произнесла Валиде султан — Говори.
— Бану остается во дворце, — тихо, но твердо сказал падишах.
Валиде султан замерла. Игла застыла в воздухе. Медленно, словно ледяная гора, она подняла глаза на сына.
— Ты... ослушался меня? — голос её звенел, как тетива перед выстрелом.- Ведь она предательница.
— Я подумал и решил, что так будет лучше для всех.
— Лучше?! — Валиде резко встала, выронив рукоделие. — Эта женщина — отрава! Она застилает тебе разум, как утренний туман застилает долину. Я видела, как она смотрит на тебя — не как на султана, а как на свою игрушку. Ты не можешь оставить ее во дворце после случившегося, гарем не так поймет. Этим ты разрушаешь многовековые устои.
Ахмед побледнел, но промолчал.
— Слушай меня, сын мой, — Эметуллах султан подошла вплотную, и её голос упал до свистящего шепота, — любовь твоя к Бану султан погубит тебя. Погубит трон. Погубит династию. Она — червь в корне нашего древа. Однажды ты проснешься — а вокруг уже не будет ни империи, ни верных визирей, ни даже меня. Только её коварная улыбка и твоя слепая страсть.
Султан Ахмед опустил голову, но ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Простите валиде. Решение принято. Та о ком Вы говорите мать моих детей. Она останется.
И он вышел, оставив Валиде Эметуллах султан одну в холодных, как склеп, покоях. Она долго смотрела ему вслед, и прошептала в пустоту:
— Да защитит Аллах то, что он сам губит.
Солнце едва пробилось сквозь резные ставни, когда Михришах хатун столкнулась с Бану султан в узком коридоре, ведущем в хаммам. Мрамор под ногами был ледяным, но воздух между двумя женщинами накалился мгновенно.
— Ты? — Михришах остановилась. — Я думала, твои вещи уже уложены. Ссылка в Старый дворец давно ждёт таких, как ты.
Бану султан, напротив, небрежно прислонилась плечом к холодной стене и позволила себе медленную, ленивую улыбку — ту самую, от которой у Михришах сводило скулы.
— Ах, Михришах, Михришах... — голос её сочился сладостью и ядом одновременно. — Как же ты наивна. Ссылка, говоришь? Старый дворец? — она сделала крошечный шаг вперёд, и тень от решётки упала на её лицо. — По велению нашего повелителя, да продлит Аллах его дни, я никуда не уезжаю. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.
Михришах побелела.
— Ты лжёшь.
— Спроси у повелителя,- Бану пожала плечами с такой грацией, что это было оскорбительнее любых слов. — Хотя... вряд ли он захочет с тобой разговаривать. Он слишком занят. Со мной.
И, не дожидаясь ответа, Бану султан легко, словно по парчовому ковру, прошла мимо остолбеневшей соперницы. Длинные рукава её платья почти коснулись лица Михришах.
Та долго стояла не двигаясь, сжимая кулаки. Из открытого окна донёсся утренний азан, но в душе Михришах не было мира — только глухая, тяжёлая злоба, которую она прошептала вслед:
— Посмотрим, как долго ты будешь плясать на этой верёвке.
Афифе калфа тихо вошла с подносом шербета и замерла: госпожа её сидела у окна, но не смотрела наружу. Она смотрела в пустоту.
— Афифе, — голос Эметуллах султан звучал глухо, словно из-под воды. — Ты знаешь, что он сделал?
— Моя госпожа…-калфа поставила поднос и приблизилась.
— Он должен был отослать её. — Эметуллах султан резко повернулась, и в щель между шторами упал луч света, разрезав её лицо пополам. — Клянусь пророком, Афифе, Бпну ведьма. Она приворожила моего льва. Ахмед изменил свое решение и велел ей остаться во дворце.
-Ах, Аллах, госпожа, она ведь грех совершила.
— Вот именно — Эметуллах горько рассмеялась и встала, заходив по комнате, как раненая львица. — Эта змея, эта Бану… она просто посмотрела на него своими глазами. Может быть, заплакала. Может быть, расстегнула одну пуговицу на груди. И всё. Наш повелитель, тень Аллаха на земле, забыл о долге, о матери, о династии.
Афифе молчала, зная, что сейчас лучше не перебивать.
— Он отменил своё же решение, — прошептала Эметуллах, остановившись у стены. — Султан Ахмед, да продлит Аллах его дни… превратился в марионетку. Она дёргает за ниточку — он улыбается. А теперь… теперь он не может даже отослать её из дворца.
Эметуллах схватила Афифе за руку выше локтя, и пальцы её дрожали.
— Эта женщина хочет стать единственной для моего льва. Она хочет власть. И он… слепой, глупый, одержимый — сам несёт ей эту власть на золотом подносе.
— Что же делать, моя госпожа? — едва слышно спросила калфа.
Эметуллах султан отпустила её руку и отвернулась к стене. Голос её упал до шёпота, полного горечи:
— Молиться. Действовать. Потому что когда змея окончательно обовьётся вокруг шеи повелителя, яд покажет всем нам, что такое настоящая боль.
И добавила тише, почти неслышно:
— А он всё равно не поймёт, пока не станет слишком поздно.
Столкновение произошло в гареме куда Рабия Шерми хатун пришла за забытой шкатулкой. Бану султан уже была там — полулежала на подушках, пила кофе и явно чувствовала себя хозяйкой положения.
— О, Бану султан-протянула Рабия Шерми хатун. — Ты всё ещё здесь? А я думала, после того как повелитель приказал отправить тебя в Старый дворец, то ты уедешь.
— Дорогая Рабия Шерми,-голос Бану султан звучал ровно, но с металлическим отзвуком. — Ты, видимо, путаешь одну свою ночь с повелителем и положение во дворце. Я мать шехзаде Сулеймана и Фатьмы султан, главная кадын султана Ахмед Хана. А ты? Четыре года во дворце. И уже примеряешь корону? Не торопись. Шеи у фавориток ломкие.
Рабия Шерми хатун медленно поставила чашку и выпрямилась. Улыбка сползла с её лица.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — Бану султан встала и сделала шаг вперёд, — что ты всего лишь мимолётная прихоть повелителя. Завтра он увидит другую — и о тебе забудут, как забывают о прошлогоднем шербете. А я, — она коснулась пальцами своей груди, — я здесь была, есть и буду. И ко мне тебе как и всем нужно относиться с уважением и почтением. Повелитель сам меня оставил.
— Ты убийца неродившихся детей Михришах— бросила она ледяным тоном. — Ты убийца. Наш повелитель хоть и оставил тебя во дворце, но теперь здесь есть я. Я помогу ему забыть тебя. И ты боишься. Боишься, что он полюбит меня сильнее. Потому что я умнее тебя. Не предавала его. Потому что я красивая. И потому что я умею с ним говорить так, как ты никогда не умела.
Бану султан побледнела.
— Мерзавка.
— Правдивая мерзавка, — усмехнулась Рабия Шерми — Иди, поплачь у себя в комнатах. Может быть, повелитель сжалится и подарит тебе новое кольцо — за старую верность.
Этого Бану султан вынести не могла. Она шагнула так быстро, что оказалась в двух пальцах от лица соперницы:
— Слушай меня, гадюка. Ты играешь с огнём. Мое имя Бану и я не позволю тебе и кому либо так разговаривать со мной в таком тоне.
—Валиде султан тебя ненавидит. Михришах хатун мечтает задушить тебя собственными руками. Эметуллах султан каждое утро пьёт кофе с мыслью о твоей ссылке. И если ты думаешь, что постель падишаха — это крепость, то ты глубоко ошибаешься. Крепости падают. И ты упадёшь вместе с ними.
— Угрожаешь? — прищурилась Бану.
— Предупреждаю, — отрезала Рабия Шерми и, развернувшись, вышла из комнаты гарема.
Бану султан осталась одна. Она медленно села обратно на подушки, взяла чашку — и вдруг с силой швырнула её в стену. Фарфор разлетелся на сотню осколков.
— Посмотрим, — прошептала она дрожащими губами. — Посмотрим, кто упадёт первым. Ну Рабия, ты подписала себе приговор, змея…