Участковый положил трубку и даже не извинился. Просто сказал: «Разбирайтесь сами, Геннадий Палыч, у нас людей нет». И гудки.
Геннадий сидел в подсобке своего ларька на Кузнецовской и смотрел на телефон. Аппарат молчал. Помощи не будет.
Вчера приходили трое. Молодые, наглые, в кожанках. Старший - лет двадцати пяти, с золотой цепью на бычьей шее - положил ладонь на прилавок и улыбнулся. Так улыбаются, когда знают: бить пока не надо.
- Батя, тут такое дело. Район неспокойный, сам видишь. Стёкла бьют, товар тащат. Мы можем помочь с безопасностью.
- Я не просил помощи, - ответил Геннадий.
- А тебя никто не спрашивает, - вступил второй, помоложе, с перебитым носом. - Пятьсот баксов в месяц. Первого числа. Не заплатишь - сам увидишь, что бывает.
Третий молчал. Просто стоял у входа и щёлкал зажигалкой. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Рядом с витриной, заставленной сигаретными блоками.
Геннадий посмотрел на зажигалку. Потом на старшего.
- Я подумаю.
- До пятницы, батя. Думай быстро.
***
Они ушли. А Геннадий набрал участкового. И вот теперь сидел, слушая гудки в пустой трубке.
Пятьсот долларов. Он столько за два месяца еле наскребал чистыми. Ларёк приносил деньги, но не большие - покупали в основном хлеб, крупы, сигареты, пиво. Район рабочий, люди считали копейки. Он тоже считал.
Можно было закрыться. Продать точку за копейки. Уехать.
Но Геннадий Павлович Ермолин не привык убегать. Тридцать лет назад он тоже мог уйти - из горящего БТР под Гудермесом. Но не ушёл. Вытащил двоих и вернулся за третьим.
Об этом он, правда, никому в районе не рассказывал.
Зачем? Медали лежали в коробке из-под обуви. Берет - на антресолях. Он не из тех, кто козыряет военным прошлым в мирной жизни.
***
В среду Геннадий позвонил Лёхе Дыбенко.
Лёха жил тремя кварталами дальше, работал сварщиком на заводе и тоже не любил вспоминать Чечню. Но когда Геннадий сказал «ко мне пришли», Лёха переспрашивать не стал.
- Во сколько?
- В пятницу к вечеру обещали.
- Буду.
Потом Геннадий набрал Михалыча. Тот держал шиномонтаж через дорогу. Бывший морпех, списанный по ранению. Хромал на левую ногу, но руки имел такие, что гаечный ключ в них смотрелся зубочисткой.
- Палыч, ты серьёзно? - спросил Михалыч.
- Серьёзнее некуда.
- Ладно. Только давай без глупостей. Поговорим сначала.
- Поговорим, - согласился Геннадий. - Конечно поговорим.
***
Пятница навалилась быстро. Октябрьский вечер, в шесть часов уже темно. Фонарь над ларьком гудел и моргал. Геннадий специально не стал его чинить. Пусть моргает.
Он закрыл ларёк в пять тридцать. Спровадил последнюю покупательницу - бабу Зину с её кефиром. Извинился: «Завтра, Зинаида Тимофеевна, завтра». Опустил рольставни.
Лёха сидел внутри, за стеллажом с крупами. Михалыч - в подсобке. Сам Геннадий встал за прилавок. Достал из-под кассы армейский нож. Не для драки - для уверенности. Положил рядом, прикрыл тряпкой.
Ждать пришлось недолго.
Рольставня загремела. Кто-то пнул снаружи.
- Батя! Открывай, разговор есть!
Геннадий поднял ставню на треть. Ровно так, чтобы пришлось нагибаться. В проёме появилась знакомая цепь, а за ней - бычья шея.
Старший вошёл первым. Выпрямился, огляделся.
Следом - перебитый нос. Третий остался у входа. Снова щёлкал зажигалкой.
- Ну чё, батя? Надумал?
- Надумал, - сказал Геннадий спокойно. - Платить не буду.
Старший хмыкнул. Переглянулся с напарником.
- Ты чё, совсем? Тебе жить надоело?
- Мне много чего надоело. Но умирать я пока не планирую. А вот вам бы стоило подумать.
- О чём это?
- О том, чем вы занимаетесь.
Старший шагнул к прилавку. И тут из-за стеллажа вышел Лёха.
Лёха был невысокий. Сухой, жилистый, с обветренным лицом человека, который полжизни провёл на ветру. Ничего особенного. Но двигался он так, что старший остановился на полушаге.
Есть такая походка - её не подделаешь. Походка человека, который точно знает, что будет делать в следующие три секунды.
- Вечер добрый, - сказал Лёха.
Из подсобки вышел Михалыч. Дверной проём был ему почти впритык. Он ничего не говорил. Просто встал, скрестив руки, и посмотрел на парня с зажигалкой.
Щёлканье прекратилось.
- Ребята - Геннадий вышел из-за прилавка. - Я объясню один раз. Слушайте внимательно, повторять не стану.
Он говорил тихо. Без злости, без надрыва. Как инструктор на полигоне.
- Ларёк этот - мой. Я его открыл на свои деньги. Три года работал, чтобы встать на ноги. Ни у кого не просил, никому не должен. И платить за воздух не собираюсь.
Старший облизнул губы.
- Дед, ты не понимаешь...
- Я всё понимаю. Лучше тебя понимаю. Я в твои годы в горах воевал, пока ты в песочнице куличики лепил.
И вот что я тебе скажу. Геннадий сделал шаг вперёд.
- Если придёшь сюда ещё раз - разговаривать мы уже не будем. Ни я, ни мои друзья. А друзей у меня в этом районе много.
Тишина.
Перебитый нос посмотрел на старшего. Тот стоял и, кажется, впервые за всё время не улыбался.
Лёха тем временем достал из кармана телефон. Далеко не новый, кнопочный, с треснувшим экраном. Набрал номер. Начал говорить, громко, на весь ларёк.
- Витя? Это Дыбенко. Тут ребята пришли к Палычу, хотят познакомиться. Ты подъедешь?.. Ага. Ну давай, ждём.
Он убрал телефон. Улыбнулся.
- Витя - это наш товарищ. Подполковник в отставке. Сейчас работает в охранной фирме. Ребята у него серьёзные. Но вы не волнуйтесь, он просто поговорить хочет. Познакомиться.
Старший сглотнул. Цепь на шее дёрнулась.
- Ладно, дед. Мы поняли.
- Не «дед», а Геннадий Павлович.
Пауза.
- Поняли... Геннадий Павлович.
Они вышли. Быстро, не оглядываясь. Рольставня лязгнула и замерла.
Михалыч подошёл к окну, проводил их взглядом. Повернулся.
- Вернутся?
- Не думаю, - сказал Геннадий. - Но если вернутся - мы их встретим.
Лёха сел на ящик с макаронами и рассмеялся.
- Палыч, а Витя-то в курсе, что я ему звонил?
- А ты ему правда звонил?
- Не-а. Жене звонил. Сказал что задержусь.
Михалыч хмыкнул. Геннадий показал большой палец и полез за прилавок. Достал бутылку водки - ту, что держал для особых случаев. Три стопки. Нарезал колбасу прямо на газете.
- За что пьём? - спросил Михалыч.
- За район, - сказал Геннадий. - За наш район.
Они выпили. Закусили. Помолчали.
***
Больше те трое не приходили. Ни через неделю, ни через месяц. Может, нашли кого попроще.
А может, навели справки и узнали, что ларёчник на Кузнецовской - не просто ларёчник.
На следующий день, Геннадий открылся как обычно, в семь. Протёр прилавок, выставил хлеб, включил радио. Баба Зина наконец-то получила свой кефир.
Жизнь продолжала идти своим чередом.