Все в Империи, от булочника до генерала Генштаба знали, что мирное время в России — это очень временное явление. И при этом никто не готовился к войне всерьез. А как выяснилось позже-в Германии готовились, и готовились добротно, основательно, целенаправленно. Все в мире- и Германия, и Франция, и Англия, и Австрия, и Россия, были абсолютно уверены, что когда война разразится, то она будет кровавой, но очень быстротечной, и больше полугода не продлится. И при этом все были так же убеждены, что выиграют эту войну именно они.
Увы: победы 19 века слишком вскружили нам голову. Считалось, что русская армия непобедима в принципе, а храбрость и стойкость русского солдата в очередной раз, проявят себя во всем величии… Армия-то и впрямь была отличная, но война оказалось иной-куда более зависящей от техники и артиллерии, чем от боевых качеств солдата, а с технологиями мы отставали непростительно.
Сам Император отвергал широкое введение пулеметов, тяжелой артиллерии и прочих «орудий массового уничтожения» того времени, считая их «негуманным излишеством». Вопросы производства танков и авиации упорно затягивались до последнего. Более того: убежденные в скоротечности предстоящей войны, запасы снарядов и патронов были созданы не более чем на год ведения боевых действий. То же касалось продовольствия и снаряжения. Но эта война была уже войной технологий и экономик. Войной на истощение.
Наша же экономика, была, преимущественно-аграрной. Министр внутренних дел Дурново предупреждал Государя Императора о возможных последствиях еще до начала войны, буквально пророчествуя о том, что и случилось впоследствии: об отсутствии выгод в этой войне и неблагоприятных перспективах даже в случае победы, о том, что жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются, о том что противостояние ввергнет обе страны в беспросветную анархию, исход которой трудно представляем. Что геополитическим противником России является как раз Англия, а в случае войны, она, как и Франция, будет занята, в основном, защитой своих колоний... О том, что противостояние с Германией приведет к политической катастрофе считал и Сергей Витте, и множество других, образованных и умеющих думать, деятелей.
Но красивая картинка «отважной и непобедимой армии» заслонила собой все эти скучные разговоры о патронах, блиндажах, пушках, паровозах и бесконечных обозах продовольствия и медикаментов. Это была война уже не героически-отчаянного солдата 1812 года, а техники против плоти, война свинца и стали, логистики и перевода всей экономики на военное положение. Война не месяцев, но лет. Император в это верить не хотел. А вот мой отец, понимал это не хуже Дурново.
Я, молодой, оптимистичный, был, как и все, охвачен какой-то наркотически-возбужденной эйфорией войны, безоглядной уверенностью в скоротечной победе. Отец же, при известии об объявлении войны ничего не говорил и не прогнозировал, лишь сильно осунулся с лица и пребывал явно в скверном расположении духа. Только сейчас, пол века спустя, набравшись опыта и знаний, я могу примерно представить себе то, что он чувствовал, когда вокруг него бурлил гул восторженно-патриотичных шапкозакидателей.
Все понимали, что дело неумолимо движется к войне, и Тройственный союз не сможет миром разрешить возникшие разногласия с Антантой-слишком сильны у всех амбиции, претензии друг к другу, вера в свою непобедимость и жадность до извлеченной из победы выгоды. Нужен был лишь повод.
И Германия его нашла. Германия успела подготовится к войне раньше всех и делала ставку на неожиданность и «молниеносную войну». Логика в этом была. Наша Империя-не самая густонаселенная страна в мире, зато раскинувшаяся на огромных пространствах и на мобилизацию времени требовалось куда больше, чем союзникам и противникам. Расчет был простой: пока Россия еще только проводит мобилизацию- разгромить Францию и уже тогда всей мощью обрушиться на Россию…
А Россия опять была «не готова» и опять приходилось воевать в спешке, что называется «с колес». Если б не армии Самсонова и Ренненкампфа, практически принесенные в жертву ради спасения Франции, замысел Германии вполне мог удастся. Россия, с самого первого дня стала не столько воевать, сколько жертвовать собой…
…Воодушевление на улицах Петербурга было столь воинственным и веселым, что отчасти напоминало безумие. Народ ликовал! Все газеты разом превратились в ультрапатриотические. Сразу после объявления мобилизации, многотысячная толпа шествовала по Невскому проспекту с портретами Императора и национальными, черно-бело-желтыми флагами.
На фабриках и заводах громыхали патриотические митинги, десятки тысяч резервистов добровольно выстраивались у призывных пунктов. (Странное дело, но первые афиши о всеобщей мобилизации кто-то додумался напечатать на бумаге ярко-красного цвета, и листки, словно кровавые пятна, буквально заляпали всю столицу). На волне воодушевления добровольцев записалось куда больше, чем даже было запланировано, и Император даже учредил медаль «За труды по мобилизации», коих было выдано несколько десятков тысяч. Уже через две недели русская армия насчитывала около четырех миллионов человек. Все хотели участвовать в «скоротечной, победоносной войне». Кто же справится с такой невиданной силой? Столичные поэты -Бальмонт, Сологуб, Брюсов, Гумилев пылали патриотизмом в своих стихах. Игорь Северянин чеканил: «Когда Отечество в огне/ И нет воды-лей кровь как воду/ Благословение народу/ Благословение войне!» .
Впрочем, в Германии ликовали не меньше. (Много позже, уже узнав войну не по завлекающим книгам и очеркам, а пройдя через годы крови, гноя, грязи и ужаса, я спросил такого же ветерана кайзеровских войск: «Вот зачем вы все это начали?». Он грустно ответил правду: «Потому что могли».) Немцы с такими же шествиями выходили на улицы, газеты пестрели заголовками «Да здравствует война!». Русским, неосмотрительно приехавшим в Германию по делам или на курорты, было опасно даже появляться на улицах. В России не отставали: в начале августа толпа патриотов разгромила немецкое посольство в Петербурге, под радостное улюлюканье зевак и одобрительном бездействии полиции (дипломаты едва успели в спешном порядке выехать из страны экстренным поездом). А вот членам русского посольства довелось подвергнуться не только словесным издевательствам, но и побоям.
И в России, и в Германии, даже самые далекие от политики издания теперь призывали бить, или хотя бы плевать во всех встречных лиц «враждебной национальности», что читателями радостно и исполнялось. Нашему Великому Князю Константину Константиновичу, бывшему как раз в Германии, границу пришлось пересекать пешком, а половина его багажа была утрачена (вместе с правками рукописи «Царь Иудейский»).
Вскоре даже Санкт-Петербург, величественно носивший свое наименование более 200 лет, был так же «патриотично» переименован в Петроград.
Даже из словесного обихода пытались исключать немецкие слова, находя им русские эквиваленты. (что, впрочем, невозможно было сделать со множеством германизмов-полк, капитан, солдат, вахта, юнкер, почтамт, князь, блюдо, мировоззрение и пр.).
Над этой эпидемией язвительно иронизировала острая на язык вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, предлагавшая сыну переименовать, заодно, и Петергоф в - «Петрушкин двор».
Носители многочисленных немецких фамилий ринулись срочно менять их на российские аналоги (в нашем полку такие случаи тоже были). Из консерваторий и театров пропали немецкие авторы и композиторы (хорошо хоть университеты не пошли на поводу этого новшества, оставив в покое давно усопших немецких философов и поэтов). Патриоты средь бела дня громили немецкие магазины и австрийские кофейни (В Германии, в свою очередь, исчезли русские «блинные» и рестораны).
В церкви Зимнего Дворца Император отслужил молебен, после чего с балкона, приветствовал толпу собравшихся на Александровской площади патриотов. 700-тысячная толпа хором пела гимн и кричала хвалу Императору…
Ликовали все: от офицеров до рядовых. «Война! Война! Ура!»-поздравляли друг друга в офицерских собраниях и летних лагерях. Не помню в истории другого такого случая, чтоб все страны так радовались начавшейся войне… До сих пор не могу осознать, как не только я, но и столько верующих людей по всему миру не понимали, что у Бога к войне отношение «несколько иное», и видя, как мы упорствуем в своем выборе, Он отвернется от нас, уже зная, какие результаты своего выбора мы пожнем…
Измайловский полк, находившийся на сборах в Красном Селе, был в срочном порядке возвращен в Петроград. Из всей Гвардии мы выступили в город первыми. Времени на сборы мне потребовалось немного: походный багаж был собран и укомплектован еще по случаю учений-денщик лишь уложил его на подводу. В то время каждому офицеру Гвардии было предписано иметь походный багаж в строго определенном размере и весе (но не более трех пудов). Все было рассчитано до мельчайших подробностей, согласно циркуляру Главного Интендантского Управления. Сосчитано и взвешено было все: от столовых приборов до носовых платков и перчаток. У меня был полевой набор системы поручика Гинтера, немного старомодный, но крайне удобный, и, помимо вещей, вмещавший в себя чемодан-кровать, при необходимости трансформировавшийся в письменный стол.
Сейчас, оглядываясь назад, на свой опыт, я могу согласиться с отцом, и признать, что именно снабжение армии является фундаментом ее успеха. Любой гений военного дела, будь то хоть Александр Македонский, хоть Наполеон, хоть Суворов, будут абсолютно беспомощны со своими тактиками и стратегиями, при отсутствии оружия, боеприпасов, обмундирования, медикаментов и продуктов.
Должен сказать, что Гвардейские интенданты были далеко не худшие в мире. Разумеется, мы слегка «облагораживали» предписанные уставами компоненты походного багажа, да и матери с женами, провожая в поход, наделяли нас лучшими зубными порошками, теплым бельем и даже теплыми носками.
Моя невеста, грезившая о славе парфюмера, разумеется, подарила мне в поход целую флягу превосходного «Тройного» одеколона фирмы Брокара. Как ни странно, но именно этот подарок оказался полезней всех носков и зубных порошков вместе взятых. Как уже она поведала мне (а я, впоследствии, рассказывал эту историю и офицерам и своим солдатам), Наполеон, собирая свою армию, приказал всем врачам и лекарям в Империи открыть те секреты, которые могут быть полезны для нужд его солдат. В том числе, парфюмерам пришлось раскрыть и бережно хранимый секрет «Кёльнской воды» (по-французски звучавшей как о-де-колон), и для французской армии в промышленных масштабах стали производится дезинфицирующие средства на спирту, с добавлением масел бергамота, лимона и нероли. Это средство из трех компонентов и легло в основу «Тройного» одеколона, столь понравившегося и в России. Солдаты Наполеона дезинфицировали им раны, принимали от головной боли и сердцебиений, использовали против комаров и насекомых (сам Наполеон всегда носил плоскую фляжку с этим одеколоном за голенищем сапога). Так что можно смело утверждать, что армия Наполеона благоухала «Тройным» одеколоном… Во всяком случае, до Москвы 1812 года…
Талантливые труженики Генриха Брокара наладили в России чудесное производство парфюмерии для самых разных слоев населения, получив немало золотых медалей на международных выставках по всему миру, и даже большевики не стали уничтожать это «буржуазное наследие», а просто национализировали, переименовав фирму в - «Новую зарю». Честно говоря, история с Наполеоном мне понравилась, ибо предки были не глупее, а зачастую и куда умнее нас, а я вообще любил находить в истории примеры, которые можно было бы использовать на практике и в наше время.
Солдатам, пересказанным мной факт так же, пришелся по душе и скоро наша рота, за ней и весь батальон, а за ним и весь Измайловский полк благоухали ароматами парфюмерной легенды. Впрочем, вскоре «соревновательность» взяла свое и части Измайловского полка разделились на индивидуальные ароматы: первая, Его Величества рота стала благоухать «Персидской сиренью», вторая-«Цветочным» и так далее. Но сама идея прижилась, а в боевых условиях одеколон принес нам немало практической пользы и как антисептик, и как средство от обморожения.
Питание тоже было на высоте: солдату полагалось на сутки 400 грамм свежего мяса или 300-консервиравоного, 700 грамм сухарей или кило ржаного хлеба, 250 грамм свежих, или 20 грамм сушеных овощей, чай, масло, сахар, перец, рыба, грибы, ну и, разумеется, крупы-ибо без каши солдат-не солдат.
Паек господ офицеров, как правило, щедро разнообразился отделениями «Экономического Общества», и даже находящимся на позициях офицерам, денщики тащили из собраний ветчину, супы и жаркое. Во время войны солдатские пайки увеличивались, в начале солдатам давали даже консервы из осетрины, рагу из говядины, и прочие «галеты из белой муки».
Правда, все это богатство было только в первые месяца войны-никто же не предполагал, что война затянется и определять победу будут уже не столько полководцы, сколько экономика стран, способная кормить и вооружать свои армии…
Когда полк, колоннами, со знаменами, подходил к собору, с колокольни раздался оглушительный звон, напоминавший Пасхальную заутреню, и нам на встречу вышел настоящий крестный ход из духовенства нашего храма. На улице же нас встречала огромная толпа приветствующих нас жителей Измайловской слободы.
Полк выстроился поротно перед храмом и начался молебен.
…Уж сколько лет прошло, а я отчетливо вижу лица офицеров того, первого военного состава полка, застывших в строю, устремив взгляд на купола нашего воинского храма…
…Генерал Круглевский. Георгиевский кавалер, смелый офицер. Командуя полком, будет ранен в обе руки, одну придется ампутировать. В 1919 году будет арестован и расстрелян большевиками. Две его дочери пойдут медсестрами на фронт и после революции им будет запрещено проживание в крупных городах…
…Боря Бретфельд, из дворян княжества Финляндского. Безумной храбрости и выдержки офицер. Пройдет всю войну, получив три ранения, но каждый раз возвращаясь на фронт, после революции одним из первых вступит в Добровольческую армию, и мы с ним, плечом к плечу, пройдем страшные Первый и Второй кубанский походы. После эвакуации из Крыма переедет в Германию, а затем и во Францию, где проживет до 1969 года, скончавшись в возрасте 86 лет…
…Наша полковая «достопримечательность»- князь Императорской крови и сын старого измайловца и поэта «К.Р»- Константин Константинович-младший. Храбрый, очень скромный юноша, прошедший с полком всю войну и вышедший в отставку в 1917 году, «с правом ношения мундира». Будет арестован большевиками, и еще живым сброшен в одну из шахт Алапаевского рудника. Его тело, обнаруженное белогвардейцами, будет вывозить через всю страну, подвергаясь ежедневной опасности мой крестный отец- игумен Серафим. Он спрячет вывезенные тела где-то в далеком китайском Пекине... Надеюсь, когда-нибудь его останки вернутся в Россию…
…Богатырь Костя Волков, сын измайловского офицера, прошедшего с моим отцом еще русско-турецкую войну. Добрый, спокойный до меланхоличности великан, преподававший в полку «французскую борьбу» и не вылезающий из наполненного гирями и штангами спортзала. Как и я, будет ранен в первом же бою, в Жуковском лесу, получив опаснейшее ранение под левую лопатку… После революции вступит в Добровольческую армию…Увы, в эмиграции ему придется заниматься тяжелой физической работой, зарабатывая себе на пропитание, что окончательно подорвет его искромсанное войной здоровье. Его не станет в 1935 году. В России у него останутся жена и дети…
…Володя Волкобрун. В 1915 году разорвавшийся снаряд иссечет его осколками, искалечит тяжелой контузией, и все же он пойдет с нами на юг, в Добровольческую армию… Он умрет от ран в новогоднюю ночь 1920 года, на руках у нашего однополчанина Ильи Траскина…
…Володя Квитницкий, хладнокровный, опытный боец, израненный в Великую войну, он, с оружием в руках выступит против большевиков еще в Петрограде и будет расстрелян осенью 1917 года…
…Михаил Петрович Горбацкий, выпускник Пажеского корпуса, отличный фехтовальщик и снайпер, в августе 1915 получит тяжелейшее ранение головы и контузию. Все попытки врачей вернуть ему здоровье не увенчаются успехом, и он скончается в 1920 году, в госпитале Севастополя…
…Сережа Обручев, сын генерала и племянник академика, прославившегося романом "Земля Санникова". Простой, искренний, умный, большой любитель литературы и поэзии… Погибнет в атаке у Кухарского леса летом 1916 года…
…Траскин, братья Соколовы, Петерсен, Кашерининов, Уманец, Фомин, Шатилов, Чаплыгин-какая же им всем выпала нелегкая и страшная судьба...
Наши солдаты-двухметровые красавцы-богатыри, отобранные со всей России-Урала, Смоленска, Твери, Сибири… Многие из них глядят на эти купола в последний раз. За годы войны через полк, насчитывавший, в среднем три тысячи человек, пройдут ни много ни мало-20 тысяч… Шесть раз будет меняться состав полка, заменяя раненых, убитых, травленных газом... И это только Измайловский полк! Такие же потери понесут семеновцы, преображенцы, егеря, гренадеры... Гвардия России… Лучший генофонд страны…
Тогда никто из нас не мог предвидеть-к чему приведет мир эта война. Все мы были уверены, что с честью пройдем все испытания, а если Бог и ссудит погибнуть в бою, то наши имена навсегда останутся высечены на страницах истории страны и полка…
А ведь это был только первый, довоенный состав полка. Позже к ним присоединятся страшные судьбы офицеров последующих призывов… И никаких «высеченных на страницах истории» имен не будет-большевики приложат все силы, что б забыть о нас, осудить и предать шельмованию…
Потом мы с отцом еще какое-то время молились в полковом соборе.
Солдат распустили по казармам, а офицеров собрал у себя командир полка, отдавая последние команды и распоряжения.
…С невестой я простился тем же вечером, упросив не провожать меня на перроне, посреди толкотни и погрузочных забот. После прогулки по городу, мы долго прощались у парадной ее дома. Положив мне руки на плечи, она просила:
- Вернись живым, Саша. Только вернись живым…
Юный хитрец, я глубоко вздохнул и сказал:
— Это уж как Бог даст…
И был награжден долгим и страстным поцелуем. Никогда больше никто не целовал меня так. Время словно остановилось и сердце замерло… Смутившись, она убежала домой, а я еще долго стоял на берегу закованной в гранит Фонтанки, глядя на купола Измайловского собора под звездным небом…
…Наутро, 3 августа, с Варшавского вокзала, пятью эшелонами, мой полк отправился на фронт…
Прибыв в Варшаву, мы расположились лагерем в предместье, где провели дней десять, занимаясь с нижними чинами и осматривая прекрасную польскую столицу. Но вскоре пришел приказ о переброске Гвардейского корпуса на Юго-Западный фронт и уже 16 числа мы вновь дремали в вагонах под перестук колес.
19 августа мой эшелон прибыл в резерв на станцию Люблин, и после выгрузки получили приказ занять деревню Жуково, разбить укрепившиеся там силы австрийцев и начать движение на юго-запад.
Все были в большом возбуждении от предстоящих сражений. Воинственно были настроены решительно все-от офицеров и солдат до обычно ленивых подразделений обеспечения. Сейчас бы я назвал это – «чесались руки». Всем не терпелось поскорее вступить в бой и «задать австриякам жару», так как весь остальной Гвардейский корпус уже вовсю дрался и теснил противника.
Масштабное наступление русской армии началось.
Утром, по старой русской традиции, мы переоделись перед боем в чистое, готовые или победить или умереть в этом первом бою.
Командир полка, уверенный в нас, приказал солдатам снять вещмешки и ранцы, оставив лишь скатки шинелей и патронташи, так как «разогнав противника первой же атакой, нам придется преследовать его, сколько хватит сил».
Начало и впрямь было стремительным. Дозоры австрийцев мы снесли на ходу, к полудню уже заняли Жуково, укоренным шагом прошли лес, развернулись в боевой порядок и вышли к возвышенностям, изрытыми довольно умело оборудованными укреплениями австрийцев. Нас встретили шквалом ружейного и пулеметного огня-пришлось залечь, передвигаясь вперед ползком, от укрытия к укрытию.
Было ли мне страшно, в этом моем первом бою? Нет. Я тогда еще не знал, ни что такое боль, ни что такое потери товарищей, да и о самой войне имел представление лишь из учебников и рассказов отца. Тогда это был какой-то кураж, мальчишеское лихачество, и главным страхом было не уронить достоинство в глазах товарищей.
Я, (немного коря себя за это), старательно стрелял поверх голов врага, надеясь, что испуганные нашим натиском австрийцы отступят. Но они держались стойко. Эти пятьсот шагов до окопов противника нам пришлось преодолевать часов пять. В ходе атаки мы даже вырвались немного вперед наступавших слева и справа от нас полков, в результате чего наш правый фланг оказался рядом с господствующей высотой, все еще занятой противником, которого не успели выбить наши соседи. Пришлось брать и это укрепление.
К вечеру мы выполнили все поставленные задачи и начали укрепляться на новых рубежах. Ночь была беспокойная: наспех обустраивались, подсчитывали потери и намечали награждения. Горячка боя еще не остыла, поэтому заснуть в ту ночь удалось лишь немногим счастливчикам.
А ранним утром, буквально на рассвете, противник нанес ответный удар. И это был очень мощный удар.
За ночь австрийцы получили свежее подкрепление и перед атакой нанесли массированный артиллеристский удар по занятыми нами позициям, которые, разумеется, знали как свои пять пальцев.
Это был настоящий ад из огня, грома, дыма, комьев земли и стеной осколков. И вот тут мне впервые стало страшно. В моем юношеском воображении, война была, прежде всего, схваткой людей: этаких былинных богатырей, которые побеждают силой духа, отвагой и ратным умением. А реальность была совсем иной. Булава и мощь Ильи Муромца абсолютна бессильна перед крохотным осколком вражеского снаряда, превращая мощного Голиафа в труп у ног меткого Давида. Как бы хорош ты не был, но волна осколков выкашивает все, что рискнуло поднять голову от земли. Да и в земле от смертельной мощи огня не всегда найдешь спасение. Это было несправедливо, нечестно, неправильно… Обидно!
Я столкнулся с войной, где не мужество, стойкость или умение решают исход боя, а снаряды, снаряды и еще раз снаряды.
И ты, весь такой тренированный, горящий рвением и отвагой, вынужден вжиматься в грязную, перепаханную взрывами землю, и лишь молиться.
Мужчине вообще психологически тяжело бежать и прятаться от опасности-так уж нас воспитали, а бегать и прятаться офицеру Гвардии - задача вообще тяжелейшая. Для этого нужен опыт. Как правило-печальный. Где-то через год войны, мы уже по звуку научились различать подлетающие снаряды, и бравые штабс-капитаны, и орденоносные генералы, резво и проворно сигали по ближайшим воронкам, ямкам и впадинкам в земле. А ведь всего сто лет назад Измайловский полк, во весь рост, несколько часов стоял под прицелом неутомимо бьющих по нему наполеоновских орудий при Бородино…
Ну почему мы всегда готовы только к прошедшей войне?! Все это было так оскорбительно и неправильно, что от обиды на эту несправедливость я совершил ошибку, едва не стоившую мне жизни. Вместо того, чтобы дождаться полного прекращения артобстрела и встретить поднявшиеся цепи австрийцев пулеметным огнем, мы, едва противник поднялся в полный рост, сами бросились в контратаку, не взирая на последние залпы вражеской артиллерии… Сколько раз, впоследствии, я предостерегал своих солдат от подобной горячности, повторяя раз за разом: «Мне не нужны «одноразовые герои», мне нужны профессионалы, которые выполнят задачу и вернуться домой!» …
А в тот день, с криками «Ура!», я ринулся в штыковую.
Я несся впереди солдат, между столбами черно-зелено-желтого пламени взрывов, словно устремляясь на самого бога войны Марса. И получил поистине «титанический» апперкот! Что-то с невероятной силой ударило меня слева, буквально подбросив в воздух. Ощущение было такое, словно какой-то великан, со всего размаху, перетянул меня дубиной по челюсти.
Что удивительно-боли, поначалу, не было. Сил-тоже. Я тупо, раз за разом, пытался встать на ноги, но валился на землю. Пытался ползти, тоже не получалось-ни руки не слушались, ни ноги. Пытался крикнуть-такое ощущение, что у меня не было рта-даже мычать не получалось. Последнее что помню- склонившийся надо мной Мурашко, взмахом руки подзывавший кого-то из солдат… (Как оказалось впоследствии, фельдфебель присматривал за мной в первых боях, опасаясь, что я, по молодости, полезу на рожон. И не ошибся…)
Мы все же отстояли эту высоту, отбив атаку австрийцев и даже продвинулись вперед, захватив их укрепления у деревни Липняк. В плен попало 350 австрийцев, а их невосполнимые потери были куда как больше. Но и наши потери были существенны. Поручик Нарбут получил сразу пять пуль и выжил лишь чудом, вынесенный солдатами с поля боя под ураганным огнем. Подпоручик Минкельде-Константиновский, со своей полуротой пошел в штыковую атаку, разбросав превосходящие силы противника и захватил более 50 пленных, но был тяжело ранен в грудь. Его так же, рискуя собственными жизнями, вынесли с поля боя на себе солдаты. Во время штурма усадьбы в Липняке, возглавивший атаку капитан Василенко был тяжело ранен в живот. Его вытащил на себе мой фельдфебель Мурашко… Да, тогда еще солдаты рисковали собой, вытаскивая нас из-под огня…
За первые три дня боев Измайловский полк сполна выполнил все задачи, захватив одних только пленных больше тысячи, но и цену за это заплатил немалую. Были ранены штабс-капитан Диль, капитан Глотов, Аккерман, Цирг, поручик Волков и еще несколько отважных и отлично подготовленных офицеров. И это, повторюсь, только в первые два дня! А впереди еще был печально знаменитый Ольшанский лес, который принесет полку новую славу и новые потери в ожесточенных боях. Этот первый, трехдневный, с 21 по 23 августа, слившийся в один короткий, но яростный бой, стал новой «золотой страницей» полковой истории…
Первые дни и даже недели, после ранения я помню плохо-видимо сказывались последствия контузии. Это было словно одна долгая, наполненная болью и отчаянием ночь, для меня похожая на вечность. Время, как я тогда узнал, течет все же по-разному, в зависимости от того сидишь ты с девушкой в хорошем ресторане, или мечешься в холодном поту на больничной кровати, стоишь на посту в мороз, или читаешь интересную книгу в кресле у камина.
Осколок снаряда вошел в мою челюсть сбоку, разворотив на своем пути все, что можно. Вот тогда я узнал, что раны тоже бывают разные. Почему-то все видят себя если и раненым, то с рукой на перевязи или умело перевязанной белоснежным бинтом головой и едва заметным пятнышком проступившей крови. Нет, господа, такие раны-редкость и большое везение! Бывают и ужасающие раны в живот (теперь смерть Пушкина я видел совсем иной), бывают оторванные руки и ноги, бывают контузии, от которых уже не оправляются, пробитые головы, суставы и легкие… Мне досталось дыра в лице с разбитыми на осколки зубами, сильнейшее повреждение языка и изуродованная полость рта. У каждого, хоть раз, да болел зуб. Помните: каково это-не спать от острейшей боли, не есть, не испытывать ни минуты передышки и покоя? А теперь умножьте это втрое и продлите боль на несколько недель…
Я не знаю имена первых хирургов, к которым я попал в руки, когда меня доставили в город Люблин, а оттуда - в Киев, но это были, несомненно, великие мастера своего дела. Русские военные медики — это вообще отдельная и совершенно феноменальная история, заслуживающая поэм, книг, фильмов и памятников. Но много ли мы слышали про них?
Хирурги собрали мой рот буквально по частям. Челюстно-лицевой хирургии тогда ещё не было, но золотые руки врачей опережали время. Есть я, понятное дело, не мог, говорить-тоже. Спать? Ну, иногда удавалось проваливаться в кратковременным обмороки, наполненные кошмарами… Бесконечная боль, гной, выматывающие процедуры и бесконечные осмотры, удаление оставшихся осколков и корней зубов, расширенные от ужаса и сострадания глаза сестер милосердия…
Когда я начал понемногу приходить в себя, то долго просил дать мне зеркало, и то, что я там увидел, вспоминать не хочу до сих пор. Даже не знаю, сколько я в ту пору весил? Килограмм 60? 50? Меньше? Врачи «успокаивали» меня тем, что воевать теперь мне больше не придется, только тихая, мирная, гражданская жизнь. Я даже не спорил с ними…Впрочем, и не мог, даже если б очень захотел. Впоследствии говорить мне пришлось учиться заново, хотя и к этой возможности врачи относились тогда очень скептически. Забегая вперед, скажу, что «отращивать язык» мне пришлось больше года. Даже когда я вставил зубы и челюсть срослась, потребовалось не менее трех часов в день мучительных и раздражающих тренировок.
В середине декабря мне позволили продолжить лечение в Петрограде и, получив предписание явиться в госпиталь, спустя несколько дней я был в столице. Поезд прибыл в город вечером, и не желая беспокоить отца поздним возвращением и растрепанным с дороги видом, я направился прямиком в казармы полка.
В расположении части вовсю шло формирование Запасного Измайловского батальона. На первый взгляд, новобранцы были подобраны по старым традициям и стандартам, а потому радовали глаз размахом плачей и богатырской статью.
Дежурным офицером был мной добрый знакомый Коля Игнациус, сын легендарного героя Цусимского сражения и отличного художника-мариниста, капитана 1-го ранга Василия Васильевича Игнациуса. Он полуобнял меня с такой осторожностью, словно я был сделан из стекла (видимо, мой вид и впрямь был столь печален), и повел угощать чаем.
Помню, что старался не встречаться с ним глазами: уж слишком много в его взгляде было жалости и испуга-вероятно, он тоже был уверен в моем «списании вчистую» из списков полка. От него я узнал о событиях, последовавших за моим ранением. Назвал награжденных (почему-то я вовсе не испытал радости от известия о награждении меня столь ранее вожделенной «клюквой»-орденом св. Анны), зато от души порадовался за награжденным Георгиевским крестом Мурашко. Узнал о страшных боях в Ольшанском лесу, когда наш полк едва не попал в засаду у деревни Кщенов, о массовом применении австрийцами разрывных пуль, о ночной атаке, в которой мы потеряли убитыми штабс-капитана Лямина и ранеными -офицеров Козеко Грунау… И о странном случае с сыном генерала, прапорщиком Морголи, младшем офицером 5-й роты, который на подходе к Ольшанскому лесу неожиданно зашатался и объявил, что «контужен в голову», хотя ни выстрелов, ни тем более крови или синяков на нем, никто так и не увидел. Прапорщик просто развернулся и ушел в тыл. Больше из нас никто никогда его не видел. (Позже я узнал, что связи отца помогли ему устроиться в наше посольство в Гааге, где он работал в шифровальном отделе и даже удостаивался каких-то наград «за особые заслуги» … Что ж… Бывало и такое).
В огромных подвалах Измайловского собора начали обустраивать усыпальницу для павших на поле брани офицеров. Сначала строительство начали в западном приделе, но что-то не рассчитали со сваями и едва не обрушили весь храм, поэтому оборудовали огромную усыпальницу под северным приделом-с двумя входами (для священников и для мирян), с алтарем и иконостасом, помещением для молящихся и для каменных гробниц.
На Варшавский вокзал начали прибывать гробы с телами убитых солдат и офицеров. Игнациус рассказал и о смерти князя Олега Константиновича Романова, брата нашего измайловца князя Константина Константиновича-младшего, и сына Великого князя Константина Константиновича, самого знаменитого измайловского поэта. Один из немногих Романовых он отправился на фронт в составе Гусарского полка и был убит в бою с немецких разъездом.
Поведал он мне и о более приятных известиях, произошедших за время моего пребывания в Киевском госпитале. О подвиге поручика Бретцеля, по праву заслужившим орден св. Владимира, о удивительной отваге подпоручика Душкина. (Удивительно, но я никогда бы не подумал, что худощавый, лопоухий, скромный и жизнерадостный как щенок Володя Душкин возглавит команду конной разведки и будет творить буквально чудеса отваги и находчивости. Я лишь качал головой, слушая про то, как он с маленьким отрядом наткнулся на австрийские пулеметы, открывшие по ним ураганный огонь и вместо того, чтобы отступить, молниеносной атакой захватил два пулемета и более 20 человек пленных, за что был представлен к Георгиевскому кресту). Про солдата из моей полуроты Спиридона Колевода, закрывшего своим телом от пули полковника Шкларевича… Про солдат и офицеров, ходивших в штыковые атаки… Про то, как всю ночь пытались вынести с поля боя раненого в грудь и ногу поручика Раабена и тело убитого прапорщика Сомина, оставшихся на линии огня между нами и австрийцами… О конных разведчиках Васе Парфенове (сыне миллионера, магната и благотворителя) и Коле Махачкоеве, проводившими разведку с такой лихостью и дерзостью, что удивительно, как они живы до сих пор… О состоявшемся в середине декабря награждении отличившихся самим Государем Императором на станции Гавролин…
Я слушал и злые слезы подступали к глазам. Полк, моя семья, воюет, рискует, бьет врага. А я? На списание? Нет уж, не выйдет!..
Взяв лист бумаги, я написал Игнациусу просьбу переночевать в казармах (говорить тогда я еще не мог), и он отвел меня в одну из комнат, где я смог, хоть и с трудом, вздремнуть до рассвета.
…Надо признаться, что за все это время я написал Наде лишь два письма. Одно, когда мы прибыли в Варшаву, второе из госпиталя в Киеве, когда хоть немного пришел в себя после ранения уже поздней осенью. Последнее письмо было очень кратким: я знал, что невесте уже сообщили о моем ранении, добавив, что я жив, а описывать мои злоключения было просто тошно и не нужно. Отцу писал чаще, но тоже кратко: «иду на поправку, вернусь в строй, не переживай» и тому подобное. А вот увидеть их воочию, прижать к груди двух самых дорогих мне людей-хотелось нестерпимо.
По правилам, я обязан был явиться в госпиталь для продолжения лечения сразу после прибытия в город, но рассудил, что за несколько часов «дезертирства» меня не расстреляют, а заскочить на несколько минут повидать родных будет приятным сюрпризом и для них, и для меня.
За ночь денщик привел мою форму в образцовый вид, я побрился, с отвращением глядя на себя в зеркало-шрам на левой стороне лица у меня был тогда страшнейший, багровый, в пол-лица треугольник, лицо осунувшееся, зелено-синее, с синяками под глазами, но заживление все же началось… По сравнению с тем, что было четыре месяца назад не сравнить. Голова немного подергивалась в следствии контузии, но врачи уверяли, что это пройдет, а я был решительно настроен полностью восстановиться и даже начать заново говорить через самое короткое время. Главное-жив и твердо мотивирован вернуться в строй. Остальное-дело времени и прилагаемых усилий.
Я помнил во сколько Надя выходит из дома на курсы и встал у ворот ее дома чуть раньше этого срока, с букетом цветов, который ночью достал где-то мой денщик за немалые деньги.
Она всегда была очень пунктуальна, не изменила своей привычке и теперь. На улице было еще темно, и я специально встал за несколько шагов от ворот во двор, чтобы не напугать ее. И все же напугал.
Увидев меня, она остановилась, замерев, с широко распахнутыми глазами. Пытаясь улыбнуться, я сделал к ней несколько шагов, но она осталась стоять на месте. Я торопливо вытащил из кармана листок, на котором крупными буквами написал еще утром: «Здравствуй, милая! Не обращай внимания на шрам и контузию-скоро все придет в норму. Я, вероятно, еще несколько месяцев буду в городе на лечении, так что сможем это время быть вместе. Речь восстановится. Все у нас с тобой будет хорошо! Люблю тебя!».
Дождавшись, когда она дочитает последнюю строку, протянул ей букет. Она автоматически взяла его, не отрывая взгляда от моего лица… Точнее от шрама. Мне стало неловко от понимания, что я поторопился со встречей, не дожидаясь, пока мой вид не будет столь «печальным», а речь не восстановится хотя бы частично. Забрал у нее листок и провел пальцем под строчкой: «…скоро все придет в норму». Но она лишь на секунду взглянула в записку, явно не читая. Стало совсем неловко.
Мы молча стояли несколько минут. «Недоумок торопливый! -мысленно обругал я себя.-Она же из другого мира, из другой материи… Все эти шрамы, раны, войны — это не для нее… Нельзя было спешить. Подождал хотя бы пока шрамы станут не такими багровыми, а я выскочил из темноты, как черт из табакерки, с обезображенной рожей и трясущейся головой... Надо дать ей успокоиться».
Я осторожно, боясь вновь испугать, взял ее руку и склонился над ней в поцелуе, вдыхая аромат духов, пропитавший перчатку. Жестами показал, что люблю и скоро вернусь. И пошел прочь, стараясь не оглядываться, что б лишний раз не пугать ее своим лицом…
… А вот отец обрадовался моему возвращению как ребенок. Даже все время порывался встать с кресла, словно забывая про отсутствие ног. Обычно немногословный, в тот день он болтал без остановки, за нас двоих. Я с трудом отклонил его предложения попить чаю, посидеть подольше и, смущаясь, уворачивался от попыток погладить меня по голове, как маленького.
Как же он ждал, и наверняка целыми днями молился обо мне, этот обычно хладнокровный, сдержанный, волевой офицер, раз уж из-под «доспехов» выдержки и манер хлынули, снося все плотины, потоки любви и нежности… Его руки я поцеловал уже с легким сердцем…
Потом мне все же пришлось идти «сдаваться» в назначенную мне больницу святого Лазаря, близ Исаакиевского собора, но перед этим я исписал целую кипу бумаг с обращением к врачам и полковому начальству, где вперемешку с яростными требованиями были слезные молитвы о возвращении в строй.
Надо признать, что врачи и старшие офицеры полка были люди мудрые, бывалые и милосердные, а потому мою юношескую, истеричную писанину благожелательно приняли, похвалили за патриотизм… и выкинули, едва я закрыл за собой дверь. Они, конечно, были опытные, но плохо знали меня.
Превозмогая боль, я учился говорить заново. Через ту же боль вставлял новые зубы. Ел через «не хочу» и «не могу», набирая вес. Под благосклонные взгляды сестер милосердия и гневные отповеди врачей, до испарины занимался гимнастикой, благо в лечебнице святого Лазаря имелся вполне приличный «кабинет для восстановления», с турником, гимнастическими кольцами и прочим оборудованием. Килограммами впихивал в себя фрукты и изводил пуды трав для полоскания рта.
В конце января 1915 года врачи сдались и отправили меня «долечиваться» в домашних условиях.
Надо сказать, что помогло мне не только упорство, но и счастливый случай. Знаменитый академик, лейб-медик Николай Александрович Вельяминов, бывший директором лечебницы святого Лазаря, (бывший и сам сыном офицера Лейб-Гвардии Преображенского полка), с началом войны ставший инспектором хирургии в действующей армии при Верховном Главнокомандующем Великом Князе Николае Николаевиче, как-то, будучи проездом в Петрограде, заглянул и в родную для него больницу. Когда-то он основал при лечебнице первую в России ремесленную школу для инвалидов, обучая их токарному, слесарному ремеслу и производству протезов для малоимущих. Помимо этого, он основал в лечебнице курсы оздоровительных процедур массажа, гимнастики, зубоврачебного кабинета, и кабинета электротерапии.
В один из таких «наездов», проведывая результаты работы своих замыслов, он и наткнулся на меня в одном из гимнастических залов, с остервенением таскающего гири и скачущего, как белка, по гимнастическим турникам. Молча, некоторое время, наблюдал, а потом подошел, спросил о проблемах и предложил помощь. Сам военный медик, и даже ранее возглавлявший Императорскую Военно-медицинскую Академию, он, буквально, притащил ко мне лучших специалистов. Его очень интересовало направление, позже названное челюстно-лицевой хирургией…
Не знаю, как бы все сложилось, если б не золотые руки и золотые сердца этих людей-военных хирургов: от первого, которого я не знаю даже по имени, к которому я попал сразу после ранения, до восстанавливающих меня в Петрограде. Как преступно мало у нас в России прославлено этих удивительных людей, спасших тысячи не просто жизней, а-судеб!..
Много позже я узнал, что после революции академик Вельяминов остался в России, но наотрез отказался признавать новую власть и работать в государственных учреждениях. Последние годы его жизни были полны невзгод и бедствий. Он умер от сердечного приступа весной 1920 года… И мало уже кто помнил, что он был не только талантливейшим ученым, внесшим огромный вклад в отечественную медицину, но и основал Санкт-Петербургское медико-хирургическое общество, первым начал изучать профессиональный травматизм и организовал первую станцию скорой помощи в Петербурге… Мир праху этого честного и талантливого человека!..
Тогда же, по возвращению из госпиталя, немало удивив полковое начальство столь быстрыми темпами выздоровления, я был временно приписан к запасному Измайловскому батальону. Но и тогда никто из однополчан не верил, что после подобного ранения я смогу вернуться на фронт, рассматривая меня, в лучшем случае, как офицера учебной команды.
Поначалу, к службе я был мало пригоден: речь только восстанавливал и научился пользоваться офицерским свистком для подачи команд. (К слову сказать-сильно недооцененная вещь в современной армейской жизни. А ведь история использования сигналов труб в первых армиях мира и свистков в армии в Древней Греции говорят сами за себя. Свисток удобен и в бою, и во время упражнений на плацу, бесценен во время боя или на корабле, и когда отряд состоит из разных национальностей и языковых групп, а действовать надо быстро и слажено).
Памятуя о неудачной первой встрече с Надей, я старался избегать встреч с ней до полного выздоровления, проводя большинство времени в казармах полка и лишь писал ей письма, с надеждами на скорую встречу и хвастаясь своими успехами в выздоровлении и восстановлении. Увы, ответов я не получал. Когда же я стал выглядеть намного лучше, багровые шрамы постепенно белели, синяки под глазами исчезли, вес прибавился, а слово «здравствуй» уже не напоминало собачий лай, я все же решился на встречу-показать воочию, каких добился успехов за столь короткое время.
В парадной форме, с огромным букетом роз я появился как-то вечером на пороге ее квартиры. Дверь мне открыл Надин отец, Сергей Петрович. Увидев меня, глубоко и резко вздохнул, словно собираясь прыгнуть в холодную воду, и попросил:
- Одну минуту, Александр... Подождите минуту…Я сейчас… Сейчас…
Он вынес мне короткую записку, в которой были лишь две строки:
«Прости, Саша, я уезжаю в Москву. Забудь меня. Так будет лучше. Надя».
Эти несколько слов я перечитывал, наверное, раз десять, пытаясь понять смысл. Не найдя, беспомощно взглянул на Кондратьева.
- Простите ее, Александр… Она решила изменить свою жизнь… Парфюмерия... Москва... И вообще… Кажется, она просто испугалась… Вы еще встретите хорошую девушку… А ей теперь жить с этим… Попытайтесь простить ее…И меня, - тихо добавил он. - Что так... воспитал… Простите нас, если сможете…
… И я опять брел один по заснеженному Петрограду, глядя на сияющие окна домов, за которыми люди любили, встречали дни рождения и помолвок, праздновали и печалились, обедали, работали над научными трудами и строили планы на будущее… Жили той жизнью, которой не было у меня…
Много лет спустя, я признал, что так действительно было лучше. Влюбленность-очень легковесная лодка. Только настоящая любовь способна преодолеть долгий путь и выдержать все шторма и штили. Тогда и плывущие на этом корабле-одна команда и невзгоды твоего близкого-твои невзгоды. За свою жизнь я видел любовь в глазах семейных пар, проживших вместе десятилетия, и не утративших этого чувства. И нежность жен к изувеченным мужьям и верность мужей к своим постаревшим и утратившим былую легкость женам. Они любили не тело, они любили самого человека, подаренного им судьбой. Как говорил мне отец Серафим: «В Вечности мы будем молоды и душой, и духом, а главное испытание будет временем. Любовь к телесной оболочке сроду эстетике: полюбоваться можно, но жить со статуей - безумно.»
Впрочем, тогда мне было не до философии. Для меня это был довольно сильный удар. Не менее сильный, чем осколком австрийского снаряда по лицу. Я много лет думал, что оправился от него лет через 6-7… Сейчас понимаю, что до конца не оправился от него никогда. «Шрам» на душе побледнел, но остался навсегда…
Я и раньше старался как можно больше времени проводить среди солдат, занимаясь их обучением и подготовкой, а после бегства Нади, я, буквально, поселился в казарме.
Должен признать, что первые наборы резервистов были весьма неплохи. Какие-то навыки военного дела у них имелись, а хорошая мотивация помогала им учиться не за страх, а за совесть. И каждый мечтал как можно скорее попасть на передовую. Я с удовольствием вспоминаю их…
…Лев Ганзен, сын лучших в мире переводчиков сказок Андерсена. В конце войны он попал ко мне в команду пешей разведки. Смелый парень, по праву удостоенный ордена святого Станислава… Он останется в СССР и будет расстрелян в 37-м, всего за несколько дней до рождения дочери…
…Михаил Казанский. Сотрудник МИДа, вице-консул в Норвегии. Ему пророчили блестящее будущее, и как работник Министерства Иностранных дел, не подлежал призыву. Хорошо знал о том, как тяжело приходится Гвардии, которую бросают в самую топку бесконечных боев, и все же добровольцем вступил в Измайловский полк… Погибнет в бою 15 мая 1915 года…
…Володя Охочинский. Воевал отважно. Был тяжело ранен, но вернулся в строй. Затем-снова ранение и плен. Вернулся в Россию лишь в 1918 году, когда страна была уже другой. Преподавал. Был одним из создателей общества библиофилов и общества экслибристов. Дважды арестовывался и отбывал ссылки. В одной из них и погиб, в 1940 году…
… Тогда еще на улицах радовались победам русской армии и скорбели о ее поражениях. Какие-то незнакомые, встречные девицы, бросались ко мне с поздравлениями и поцелуями, опознав во мне фронтовика, дарили цветы. Впрочем, тогда мне было не до восторженных курсисток и не до цветов. На душе было прескверно. Медленно, но неотвратимо я сползал в мрачную депрессию, и погружение с головой в службу уже не помогало. Отец, вероятно, догадывался о происходящем, но мы с ним никогда не поднимали эту тему, хотя в его глазах я замечал явную тревогу.
Дмитрий Леонтьев. Редактировал BV.
Продолжение следует.
Все произведения автора здесь.
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================