После смерти дедушки мама забрала меня. Не домой — потому что дома больше не было. Она забрала меня в неизвестность.
С ней был тот самый мужчина — Николай Караульщиков. Его имя и фамилию я запомнила навсегда, как будто уже тогда понимала, что он станет частью чего-то важного и тяжёлого в моей жизни. У него не было своего жилья, и мы начали скитаться — от одних людей к другим, от одной временной крыши к другой.
Однажды меня привезли в старый дом в Зелёной роще — к каким-то его друзьям. Это был небольшой деревянный домик: тёплая, почти уютная кухня и большой зал, где спали все. Мне выделили место на раскладном кресле. Тогда это казалось нормальным — ведь другого у меня просто не было.
Но одна ночь запомнилась особенно.
Я проснулась от странного ощущения — по мне кто-то полз. Медленно, холодно, влажно. Это была мокрица. Страх сковал меня так, что я не могла ни закричать, ни пошевелиться. Слёзы текли сами собой, но звука не было.
От шороха проснулась мама. Она увидела меня — застывшую, заплаканную, беззвучную. Я не смогла ничего объяснить, просто смотрела на неё. Она молча взяла меня на руки и уложила к себе. Рядом, на краю кровати, похрапывал Николай. И в тот момент мне было всё равно, кто он — главное, что мама была рядом.
Утром в доме была суета. Пока я спала и видела свои детские, ещё светлые сны, в дом пришла полиция.
Николая забрали.
Я помню лицо мамы — снова слёзы, снова тот самый взгляд, в котором было отчаяние и пустота. Как будто всё рушилось снова, и она уже не знала, за что держаться.
Так начался новый этап нашей жизни.
Мы остались у знакомых Николая. Я не ходила в школу. Дни тянулись одинаково — я сидела у окна старого бревенчатого дома и смотрела, как другие дети идут с портфелями, смеются, спешат на уроки. Их жизнь шла вперёд. Моя — будто остановилась.
А потом однажды мама вернулась домой другой — оживлённой, даже радостной. В её глазах снова появился свет.
— Мне разрешили длительное свидание с Николаем, — сказала она. — Мы поедем к нему. На неделю.
Она говорила это с воодушевлением, будто мы едем в гости или в небольшое путешествие. Сказала собирать вещи.
И мы поехали… в тюрьму.
Передо мной вырос высокий белый бетонный забор, увенчанный колючей проволокой. У входа — маленький ларёк с решётками, охрана, собаки. Всё выглядело чужим, холодным, пугающим.
Мама отдала документы. Наши вещи тщательно проверяли — чтобы мы не пронесли ничего запрещённого. После досмотра нас впустили внутрь.
Там стояло большое здание, окружённое полем жёлтых цветов — мать-и-мачехи. Этот контраст казался странным: за колючей проволокой — весна.
Внутри всё напоминало общежитие: длинный коридор, множество дверей. Нас провели в маленькую комнату — квадратов пять. Две кровати, стол и крошечный телевизор. На окнах — решётки.
Нам сказали располагаться.
Кухня и туалеты были в соседнем одноэтажном здании — общие для всех. И, что удивительно, там было много детей.
Мама отправила меня на улицу — познакомиться, чтобы мне не было скучно. Я вышла. Сначала неуверенно, потом чуть смелее.
Я познакомилась с ребятами. Не помню их имён, но помню ощущение — это были мои первые настоящие друзья. Мы играли, бегали, смеялись. Даже там, за забором, детство находило способ быть детством.
Мы провели там около недели.
А потом всё закончилось.
Но возвращаться нам было некуда. Мы не поехали обратно в тот дом, к знакомым Николая. Мы поехали к маминой подруге.
И именно тогда я впервые по-настоящему поняла: история мамы и Николая закончилась.
А вместе с ней закончился ещё один кусочек моей детской жизни.