Ларин не спал.
Кофе давно остыл, часы на тумбочке выстукивали секунды с каким-то издевательским спокойствием. Он сидел в кресле, глядя в тёмное окно, и пытался не думать о Сомове. Не получалось.
В голове крутилось одно и то же: Сомов в камере, Сомов во сне, Сомов с звериной улыбкой. Ларин злился на себя за то, что позволил глупым мыслям войти в голову. Он — майор уголовного розыска, работал с убийцами, с маньяками, видел такое, от чего нормальный человек поседеет за одну ночь. Но это было объяснимо. У каждого зверя были когти, нож, верёвка. У этого — только сон.
Веки тяжелели. Ларин мотнул головой, встал, прошёлся по комнате. Выпил остывший кофе одним глотком — горько, мерзко, но хоть что-то. Сел обратно.
Телефон молчал.
Он закрыл глаза. Всего на минуту. Просто чтобы дать им отдохнуть.
---
Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота — густая, вязкая. Потом словно всосало в воронку, и появились звуки: далёкий шум машин, скрип половиц, размеренный гул человеческого улья. Ларин огляделся и понял, что находится в тёмном подъезде. Обычная панельная многоэтажка. Где-то хлопнула дверь
Он пошёл на звук. Ноги двигались сами, будто знали дорогу. Мимо дверей с номерами, мимо мусоропровода, мимо велосипеда, прислонённого к батарее. Остановился перед квартирой на третьем этаже.
Дверь была приоткрыта.
Ларин толкнул её плечом — та поддалась без скрипа. Внутри темно, пахнет лекарствами и ещё чем-то сладковатым. Он нашарил выключатель, щёлкнул. В коридоре загорелась тусклая лампа.
Он двинулся дальше, в комнату. Здесь свет не горел, но глаза уже привыкли. Женщина лежала на диване. Она спала — так казалось сначала. Голова на подушке, одна рука поддерживала сбившееся одеяло, лицо спокойное. Правая часть тела была открыта. На женщине была старая футболка с жёлтым утёнком.
Ларин шагнул ближе. Присмотрелся.
Губы неестественно синие, почти фиолетовые. Глаза плотно закрыты, под веками — ни малейшего движения. Грудь не вздымается.
Мертва.
Он хотел отступить, но что-то заставило его замереть. Он смотрел на её лицо, на эти сомкнутые веки, на синие губы и вдруг понял — она улыбается.
Не та спокойная улыбка, которая иногда застывает на лице усопшего. Нет. Уголки губ поползли вверх медленно, словно кто-то управлял ими изнутри. Губы разомкнулись, чуть приоткрывая зубы, словно она скалилась, по-звериному.
Улыбка Сомова.
Ларин отшатнулся, но ноги не слушались. Он смотрел, как эта улыбка искажает мёртвое лицо, делает его страшным. Потом она исчезла. Женщина снова лежала спокойная, мёртвая, с синими губами и закрытыми глазами.
Ларин заставил себя сделать шаг. Второй. Подошёл к дивану. Протянул руку, поднимая край футболки.
На правом подреберье, чуть ниже рёбер, расплывался свежий синяк. Фиолетовый, с чёткими краями. След от удара. Сильного, профессионального. Так бьют, чтобы достать до печени.
Он отступил, спиной нащупал дверной косяк и вывалился в коридор.
---
А Сомов шёл по городу.
Здесь было его царство. Серое, пустое, но своё. Дома стояли как декорации, фонари горели, не освещая, ненастоящим светом, и ни одной души на улицах. Только он.
Он не спешил. Он чувствовал.
В реальном мире спали тысячи людей. Кто-то видел кошмары — от них тянуло чёрным дымом, липким, противным. Сомов такие не любил. Кто-то спал тревожно, дёргано — от них шла рябь, как от камня, брошенного в воду. Тоже не то.
Ему нужно было другое.
Он остановился, прикрыл глаза, прислушался. Где-то далеко, за домами, за пустыми улицами, пробивалось свечение — тонкой, едва уловимой нитью. Золотистой. Тёплой. Она пульсировала, переливалась, как живая.
Сомов улыбнулся и пошёл на свет.
Она спала глубоко, доверчиво. Ей снилось море. Она шла по тёплому песку, ветер играл с волосами, а впереди плескалась лазурная вода. Сон был ярким, светлым, полным счастья. И это счастье светилось так сильно, что Сомов видел его за квартал.
Идеальная жертва.
Он вошёл в подъезд панельной многоэтажки, поднялся на третий этаж. Дверь для него не была преградой — здесь, в его мире, не было замков.
Она лежала на диване, укрытая одеялом, и улыбалась во сне. Сомов подошёл, посмотрел на неё сверху вниз. Любовался. Как коллекционер, нашедший редкий экземпляр.
— Красиво, — прошептал он.
Он наклонился, отодвинул край одеяла, оголяя правый бок. Она не почувствовала. Она всё ещё шла по тёплому песку.
Сомов занёс руку. В его кулаке сжалась сила, которой не бывает в реальном мире. Здесь он мог быть богом.
Удар пришёлся точно в подреберье. С хрустом, который услышал только он. В реальном мире её тело дёрнулось, но не проснулось. Только сон резко оборвался. Море исчезло. Песок под ногами стал колючим, вода почернела, ветер завыл.
А потом ничего не стало.
Сомов выпрямился, разминая пальцы. Синяк на её теле уже проступал — фиолетовый, чёткий, как отпечаток его кулака. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
Он вышел из квартиры, чувствуя знакомую лёгкость. Удовольствие было не только в ударе. Удовольствие было в знании: там, наяву, скоро начнётся суета. Звонки. Шёпот. Патологоанатом, который хмурит лоб, разглядывая синяк. И Ларин, который будет ломать голову, пытаясь соединить несоединимое.
«Играем дальше», — подумал Сомов и растворился в сером мареве своего мира.
---
Ларин вошёл в кабинет заспанный, злой, с чёрным кофе в пластиковом стаканчике. Дорошин уже был на месте — сидел за своим столом, листая какой-то отчёт.
— Что за ночь? — спросил Ларин, не здороваясь.
Дорошин поднял голову, пожал плечами.
— Тихо. Ничего. Пара пьяных драк, одна кража из магазина. Трупов нет.
Ларин кивнул, сел в своё кресло, сделал глоток. Горячо, мерзко, но бодрит. Он ещё не рассказал Дорошину про свой сон. Не время. Да и как расскажешь — приснилась мёртвая женщина в футболке с утёнком, и синяк у неё на боку. Дорошин и так на грани.
Телефон на столе Дорошина зазвонил. Капитан снял трубку, послушал, и лицо его медленно поплыло — сначала непонимание, потом удивление, потом тревога.
— Медленнее, — сказал он. — Вы уверены?.. Я понял.
Он положил трубку, перевёл взгляд на Ларина.
— Это патологоанатом. Тот самый, из морга. Говорит, привезли женщину, умерла во сне. Не старуха, средних лет. Увидел синяк на правом подреберье — точь-в-точь как у того рыжего. Испугался и сразу позвонил. Документы ещё не подписал, ждёт.
Ларин поставил стаканчик. Очень медленно.
— Едем, — сказал он, уже поднимаясь.
---
Ларин вошёл в холодный коридор, пропахший формалином и смертью. Патологоанатом — тот самый, что проводил вскрытие Егора — встретил его у дверей секционной.
— Майор, вы меня извините, но я подумал... Женщина, остановка сердца, вроде бы, бывает, но её возраст, понимаете, не старая совсем. А когда я увидел синяк... В общем, сразу набрал вас.
— Покажите, — перебил Ларин.
Они вошли внутрь. Тело лежало на столе, накрытое простынёй. Патологоанатом откинул край.
Ларин шагнул ближе. Увидел бледное лицо, синие губы, закрытые глаза.
Он узнал её. Хотел бы забыть, но её лицо всё ещё стояло перед глазами. Эти скулы, этот разрез глаз, эта линия губ — всё было тут, из ночного кошмара.
Руки начали трястись. Ларин сжал их в кулаки, но дрожь не прошла.
Он медленно опустил взгляд ниже, на грудь женщины.
Футболка. Старая, с жёлтым утёнком. Тот самый рисунок. Утёнок улыбался — широко, по-детски, нелепо на мёртвом теле.
Ларин отшатнулся, как от удара. Задел плечом Дорошина, который стоял сзади и тоже смотрел на лицо женщины. Капитан дернулся, но не проронил ни слова.
В комнате повисла тишина. Патологоанатом переводил взгляд с майора на труп и обратно, не решаясь спросить.
Ларин не обернулся. Не посмотрел на синяк. Развернулся и вышел в коридор быстрым, почти бегущим шагом.
Дорошин бросился за ним.
На улице Ларин остановился у стены, упёрся в неё ладонями, согнулся. Дышал тяжело, с присвистом.
— Кирилл Андреич... — начал было Дорошин, но осекся.
Ларин не ответил. Он стоял, не поднимая головы, и Дорошин видел, как трясутся его плечи.
Капитан молчал, не торопил. Волнение напарника передалось и ему. Рука, опущенная в карман, с силой вдавливала острый грифель сломанного карандаша в палец. Боль была резкой, но он не разжимал кулак — это помогало держать себя в руках.
Ларин наконец выпрямился и повернулся к нему. Глаза были красные, но сухие.
— Едем в СИЗО, — сказал он глухо. — Мне нужно посмотреть ему в глаза.
Дорошин кивнул, вытащил руку из кармана. На подушечке указательного пальца алела крошечная капля крови.
Он стёр её о брюки и пошёл к машине...