Мы выехали из Санкт-Петербурга ранним утром в августе 2023 года. За рулем — мой сын. Ему тридцать восемь, и он загорелся идеей протестировать свой новый «Ягуар» на трассе «Кола». Сказал, что дизельный двигатель раскрывается только на дальних дистанциях. Я сел рядом — как пассажир, как летописец и просто как отец, который когда-то очень давно уже проделал этот путь, но в обратную сторону.
Тогда был 1986 год, город Кемь и больница с родильным отделением, где он впервые закричал, щурясь на северное небо. Теперь мы ехали туда вместе.
Карелия встретила нас не суровой тайгой из советских открыток, а свежим асфальтом, современными заправками и аккуратными указателями. Сын включил адаптивный круиз-контроль, и «Ягуар» бесшумно глотал километры. Пожалуй, меня больше всего удивил маленький синий бачок под капотом.
— Это мочевина, — пояснил сын, заметив мой взгляд на приборной панели. — AdBlue. Англичане, видите ли, борются за экологию. Дизель без неё не поедет.
Я покачал головой. Когда-то мы заливали в машины всё что угодно, лишь бы доехать. А теперь «Ягуар» заправляют мочевиной. И это показалось мне очень символичным: время ушло далеко вперед.
Первая ночевка — Петрозаводск. Мы гуляли по набережной Онежского озера, где подарки городов-побратимов выглядели как арт-объекты из футуристического сна. С причалов один за другим отходили «Метеоры» — игольчатые, стремительные. Они уносят туристов на Кижи, на тот самый деревянный собор, который держится без единого гвоздя.
Поужинали в ресторане с панорамными окнами. Сын заказал сиг, я — карельскую уху. Было тихо, вкусно и немного грустно от того, как быстро летят годы.
Второй день вывел нас к Медвежьегорску. Город встретил суровостью и озером, которое дышало холодом даже в июле. Мы сняли гостевой дом прямо на берегу. Деревянные стены, скрип половиц, запах сосны и вода до горизонта.
Я не удержался и рассказал сыну про фильм «Любовь и голуби». Он удивился: «Что, прямо здесь снимали?» Самого дома, где жили главные герои, давно нет. Но какой-то местный энтузиаст восстановил веранду в точности как в картине — резные столбики, дощатый пол, горшки с цветами. Говорят, он приглашает всех желающих зайти, наливает чай и рассказывает истории. Мы не пошли — времени было в обрез, но сам факт тронул. Люди хранят память даже там, где от неё не осталось ни бревна.
Утром меня разбудил свет. Я встал затемно, взял камеру и вышел на берег. Восход над Онежским озером оказался кинематографическим — розовый, холодный, с туманом, который стелился по воде, как дым над сценой.
Я пошел вдоль берега и вышел к порту. Там пахло соляркой, рыбой и чем-то черным, землистым. Позже понял — это шунгит. Его грузят прямо здесь, огромными партиями. Видимо, единственный карельский камень, который умеет лечить и чистить воду.
И тут я заметил казаночку. Двое мужиков в болотниках неторопливо выбирали сети. Мотор чадил, лодка сидела низко в воде. Я подошел поздороваться. Мужики оказались простыми, без карельской сдержанности — сразу предложили посмотреть улов.
В сетях билось немного: пара небольших лососей и один здоровенный, склизкий налим. Сын в это время еще спал, а я стоял на мокром пирсе и чувствовал себя героем «Дерсу Узала».
— Продайте лосося? — спросил я.
— Бери, — махнул рукой старший, щурясь на солнце. — И налима забирай. Нам его всё равно сдавать невыгодно.
Я заплатил за лосося, сколько попросили, а налима они отдали просто так, как соседу. Положили в целлофановый пакет, даже лед сверху насыпали из старого ящика.
В гостинице я сразу побежал к администратору. К счастью, на общей кухне оказалась огромная морозилка. Я аккуратно упаковал рыбу, подписал пакет: «Лосось, Кемь, август 2023». Налим отправился туда же — пусть долежит до возвращения.
Когда сын проснулся и заваривал кофе на веранде, я молча поставил перед ним чашку и сказал:
— Знаешь, а ты родился в хорошем месте. И рыба здесь до сих пор водится, и люди — добрые.
Сын посмотрел на озеро, потом на меня. Улыбнулся.
— Значит, завтра в Кемь. — И добавил, кивнув на «Ягуара», который поблескивал на стоянке: — Надеюсь, мочевины хватит до самого дома.
Мы рассмеялись. А у меня в рюкзаке лежала замороженная рыба, на фотоаппарате — рассветный портрет рыбаков, а в груди — огромное, щемящее чувство, что этот круг замкнулся не зря.