Вечер тянулся, наполненный одними и теми же упреками. Дима, мой муж, в очередной раз сравнивал меня со своей мамой. «Ты знаешь, моя мама – просто чудо! Успевает всё: и ужин приготовить, и на работе горы свернуть, и дом в идеальном порядке держать. А ты… Я смотрю, твоих сил хватает только на телефон».
Я молча смотрела на свои руки. Обычные руки, немного сухие от постоянного контакта с водой. Только что я вымыла посуду после Диминого ужина. Приготовила котлеты сама, не из полуфабрикатов. А он сидел напротив, ковырял вилкой остатки пюре и не переставая расхваливал свою «святую» мать.
Что-то внутри меня щелкнуло. Это была уже не обида, она давно прошла. Скорее, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Я представила Тамару Петровну, его маму. Идеальную. Которая в шесть утра уже гладит рубашки сыну, потому что «мужчина должен выглядеть достойно», а в семь у Димы на столе дымится завтрак из трех блюд. Я так не умею. И, честно говоря, больше не хочу.
Дима доедал в тишине. Его вилка скребла по тарелке, собирая последние крошки. Я смотрела на это и думала: а что, если я просто перестану? Не скандалить, а просто поверю его словам. Если его мама – идеал, зачем я ему тогда?
Он допил компот, поставил стакан мимо подставки и ушел в комнату смотреть футбол. А я осталась. В голове созрело решение – четкое и холодное, как лед. Я убрала свою посуду. Его – вилку, тарелку и стакан – оставила. Пусть стоят. Как памятник его «идеальной» маме.
Потом заварила себе чай, села в кресло и открыла книгу. Из комнаты доносился звук футбольного матча. Я знала, что Дима не выйдет, пока игра не закончится. Время подумать. Главное – не начать оправдываться. Просто делать то, что он хочет. Сравнивать меня с мамой? Хорошо. Пусть мама и занимается.
Утром я встала на 15 минут раньше будильника. Спокойно приняла душ, оделась, подкрасилась. Включила кофемашину. Пока варился кофе, приготовила себе бутерброд с сыром. Села за стол, не торопясь, позавтракала. Свою кружку и тарелку сразу сполоснула и поставила сушиться.
Через полчаса вышел Дима, сонный, в майке и трениках. Зевнул, почесал грудь и направился на кухню, ожидая увидеть яичницу или хотя бы кашу. Увидел пустой стол. Помялся, открыл холодильник, постоял, глядя внутрь. Достал йогурт, повертел в руках и положил обратно.
«Ир, а поесть чего?» — крикнул он из кухни.
«Я уже поела», — спокойно ответила я из коридора, завязывая шнурки.
«А мне?»
«А что ты хочешь?»
«Ну… не знаю. Яичницу, например».
Я зашла на кухню, взяла ключи с тумбочки.
«Дима, твоя мама делает яичницу гораздо лучше. Ты сам говорил. Возьми у нее рецепт или съезди позавтракай к ней. Сегодня суббота, она не работает».
Он замер с открытым ртом. Смотрел так, будто у меня выросла вторая голова. Я улыбнулась, чмокнула его в щеку и вышла. Хлопнула дверью подъезда, глубоко выдохнула. Руки дрожали, но внутри было удивительное спокойствие.
Вернулась через три часа. Накупила продуктов, но только тех, что люблю сама: овощи, рыбу, сыр, фрукты. Дима сидел в комнате, играл в компьютер. На кухне я заметила, что он всё-таки поел. На столе стояла грязная тарелка из-под макарон с сосисками – сварил сам. Рядом кружка с остатками растворимого кофе. Его посуда всё ещё стояла там, где я её оставила. Он просто её подвинул.
Я молча разбирала сумки, убирала продукты в холодильник. Свою еду. Вечером пожарила рыбу, сделала салат. Села ужинать. Дима вышел на запах.
«А мне?» — кивнул он на сковородку.
«Димочка, ты же знаешь, я готовлю так себе. Вон, макароны сварил, молодец. А мама твоя – кулинар от бога. Позвони ей, она тебе супчика привезёт. Или пирожков».
Он побагровел.
«Ты чего дурочку включаешь? Я есть хочу!»
«Так я не против. Ешь. Но я же не хочу мучить тебя своей стряпнёй, когда есть эталон. Я ж забочусь».
Он хлопнул ладонью по столу, вилка подпрыгнула. Постоял, сверля меня взглядом, потом развернулся и ушел в комнату. Через пять минут я слышала приглушенный телефонный разговор. Наверное, жаловался мамочке. Это было даже хорошо.
Следующие два дня прошли по накатанной. Я жила своей жизнью. Готовила только для себя, стирала только свои вещи. Убирала только свои уголки. Димина часть квартиры постепенно превращалась в зону хаоса.
На журнальном столике росли горы из чашек. Я аккуратно обходила их, когда пылесосила. Его носки, которые он бросал у дивана, так и лежали. Во вторник утром он долго искал чистые трусы, шарил по полкам, матерился. Я спокойно пила кофе и читала новости. Он прошёл мимо, натягивая вчерашнюю футболку с неприятным запахом. На работу ушел злой, даже не попрощавшись.
В среду грянул гром. Он собирался на важную встречу. Достал из шкафа рубашку – помятую, с залоснившимся воротником. Ту, что носил в понедельник. Я её, разумеется, не гладила.
«Ир, а где моя голубая рубашка? Выглаженная?»
«Не знаю», — я красила губы в прихожей. — «Там же, где и все. В шкафу».
«Она не глаженая!»
Я обернулась. Он стоял в дверях спальни, тряс мятой рубашкой.
«Дима, ты меня прости», — я говорила ровно. — «Но твоя мама идеально гладит. Утюг в кладовке. Могу показать, как включается. Но я предупреждала: я плохая хозяйка. Зачем тебе мучиться? Съезди к маме, она и накормит, и приоденет, и приласкает».
Он зарычал. Бросил рубашку на пол и ушел. Я слышала звонок. Голос был злой, отрывистый: «Нет, мам, всё нормально… Сам решу… Не надо приезжать». Я улыбнулась и вышла на работу.
Вечером, когда я вернулась, на кухне ждал сюрприз. На столе стояла тарелка с дымящимся пловом. Свежий, ароматный, такой, как любит Дима. Рядом – его любимый компот из сухофруктов. На стуле аккуратно сложена выглаженная голубая рубашка. В воздухе витал запах чистоты и… маминой заботы. Моей маминой, не Тамары Петровны.
Дима сидел за столом, но ел без аппетита. Глаза его были потухшими, в них читалась усталость и какая-то потерянность. Он посмотрел на меня, когда я вошла, и в его взгляде мелькнула надежда.
«Ир, ты… ты вернулась?» – вопрос прозвучал тихо, почти робко.
Я кивнула, подошла к нему, обняла. От него пахло мужским парфюмом, но еще оставался привкус одиночества.
«Я не уезжала, Дима. Я просто перестала быть той, кем ты хотел меня видеть. Той, кем меня пыталась сделать твоя мама», – сказала я, глядя ему в глаза. – «Я не идеальная. Я просто я. И я поняла, что не хочу больше жить чужой жизнью, пытаясь соответствовать чьим-то стандартам».
Он молчал, а потом, наконец, взял мою руку. Его пальцы были холодными. «Я, наверное, очень тебя обидел», – прошептал он. – «Ира, прости. Я… я не понимал. Я привык, что моя мама – это эталон. И думал, что ты должна быть такой же. Но… ты другая. И это, наверное, хорошо».
С этого вечера началось наше возрождение. Дима перестал сравнивать меня с матерью. Мы начали говорить. По-настоящему. Учились слушать и слышать друг друга. Я готовила, когда мне хотелось, убирала, когда было время, а не когда требовалось соответствие идеалу. А Дима… он тоже научился. Сварил себе яичницу, сам вымыл посуду. Стал немного мягче, немного взрослее. Он понял, что идеальных мам не бывает, а вот любящая жена, которая любит себя, – это настоящее сокровище. И я, наконец, почувствовала себя собой. По-настоящему, а не по чьей-то указке.
