Люда сидела на кухне, пила чай и смотрела, как мать улыбается кому-то в телефон. Таким же влюблённым взглядом мама смотрела на отца, которого давно уже нет в живых. Люда не могла понять причины такой перемены в матери.
Галина Викторовна последние полгода изменилась. Часто звонила, приходила, говорила о «семейных ценностях», дескать «мать — это святое». Капала на мозги, Люда терпела, потому что мать есть мать. Даже когда та говорила: «Люда, мужики уходят и приходят, а мать — это навсегда. Перепиши свою долю квартиры на меня через дарственную. Если вдруг развод, он на твоё жильё рот не разевать не сможет, всё в семье останется».
Люда слушала, кивала, но не торопилась. Квартиру они с мужем заработали за пять лет. Это их общее, кровное. Но мать не отступала. Приходила снова и снова, с подарками, с пирогами, с ласковыми словами, которые раньше никогда не говорила.
— Доченька, — говорила она, глядя Люде прямо в глаза, — я же для тебя стараюсь. Чтобы ты была защищена. Если что — у тебя надёжный тыл. А мужья — они приходят и уходят. О тебе беспокоюсь, родная. Я так тебя люблю.
Люда верила. Верила, пока случайно не увидела открытый ноутбук.
Это случилось в воскресенье. Мать пришла в гости, как обычно, с пирогом и новостями. Попросила у Люды ноутбук, сказала, что нужно срочно проверить почту, и ушла в комнату. Когда вышла, ноутбук остался открытым.
Люда хотела его закрыть, но увидела непрочитанные сообщения. Не хотела читать. Никогда не читала чужих сообщений. Но её имя, написанное в тексте, заставило передумать.
«Милый, Ахмед, моя лохушка почти созрела. Как только подпишет дарственную, я тут же переуступлю права перекупщикам. Они такие доли за полцены с руками отрывают. Получу деньги и сразу к тебе. Купим отель на побережье. Поживём на старости лет. Дочь молодая ещё себе заработает, а у меня последний шанс и любовь».
Люда читала эти строки, и мир вокруг рушился, как карточный домик.
Читала слова «лохушка», «перекупщики», «отель на побережье», и не могла поверить, что это пишет её мать. Мать, которая воспитала её, учила "не верить мужчинам, а доверять только маме».
Она писала какому-то Ахмеду из Анталии и высылала ему фотографии их гостиной. Планировала продать долю в их единственной квартире чёрным риэлторам, которые потом заехали бы в одну из комнат.
Устроили бы ад, и Люде с мужем пришлось бы либо выкупать свою же квартиру втридорога, либо бежать в никуда. Всё это ради отеля в Турции для престарелой Джульетты.
Люда закрыла ноутбук, села на стул и долго смотрела в одну точку. Её колотило от возмущения. Она не плакала. Просто стало невыносимо гадко.
Люда дождалась выходных. Мать пришла, как всегда, с пирогом и улыбкой.
Сидела на кухне, попила чай и планировала, в каком платье пойдёт подписывать документы. Люда слушала, кивала, а внутри неё всё кипело.
Ждала, пока мать пойдёт в душ, и тогда собрала её чемоданы. Все вещи, косметику, документы, ту самую папку с дарственной, которую мать принесла с собой, надеясь, что дочь наконец подпишет.
Когда мать вышла из душа, Люда уже сидела на кухне, положив перед собой распечатку её переписки и чемоданы.
— Что это? — спросила мать с тревогой.
— Твои чемоданы и вещи, — ответила Люда спокойно, как никогда. — Я собрала их.
— Зачем? — мать побледнела, но ещё надеялась, что всё обойдётся. - Я ещё никуда не еду...
— Уезжаешь, — возразила Люда. — Я купила тебе билет. Не в Анталию, мам. В твой родной посёлок. В ту самую хрущёвку, которую ты когда-то бросила. Там как раз дожди обещали, а у тебя крыша протекает. Раз ты так любишь инвестировать, инвестируй в ремонт.
Мать смотрела на неё, на распечатку, на чемоданы. Лицо стало красным, из красного — багровым.
— Ты не имеешь права! — закричала она с такой ненавистью, что Люда на секунду испугалась. — Я твоя мать! Я тебя родила, в муках рожала! Я имею право на достойную старость! За твой счёт! Ты молодая, замужем, а у меня последний шанс. Ты обязана понять свою мать..
— Согласна. Ты имеешь право на достойную старость, — ответила Люда. — Но не за мой счёт. Не за счёт моей семьи. Ты хотела продать нашу квартиру, чтобы купить отель в Турции для какого-то Ахмеда. Называла меня лохушкой. Планировала оставить нас без жилья. И теперь ты кричишь, что я не имею права?
— Это всё не так! — закричала мать, хватаясь за распечатку, будто хотела её разорвать. — Это подделка! Ты меня не понимаешь! И всегда была неблагодарной!
— Не надо, мам, — сказала Люда. — Не надо делать из меня злодейку. Ты сама выбрала этот путь. Ты решила, что любовь Ахмеда дороже дочки и внуки. Ты написала эти слова. Я не выдумала. Это ты мечтала об отеле, а нас планировала выгнать.
Мать замолчала. Она стояла, сжимая в руках распечатку, руки тряслись.
Из комнаты вышел муж Люды Михаил. Он молча взял чемоданы, открыл дверь и выставил их на лестничную клетку. Потом взял мать за руку, мягко, но твёрдо, и вывел за дверь.
— Ты пожалеешь! — закричала она, уже стоя на лестнице. — Я прокляну тебя! Ты умрёшь в нищете! Твои дети отвернутся от тебя! Ты останешься одна!
Люда подошла к двери. Посмотрела на мать, на её перекошенное злобой лицо и спокойно сказала:
— Прощай, мама.
Захлопнула дверь и заперла на все замки. Руки дрожали, колени подкашивались, но в душе появилось облегчение. Буд-то она чудом спаслась от падения в пропасть.
Она прошла на кухню и долго думала о том, что всё могло обернуться по-другому.
Если бы мать пришла и сказала: «Дочка, я влюбилась, хочу быть счастливой, помоги мне». Попросила, а не требовала. Не врала, не манипулировала, не планировала предательство. Люда, возможно, помогла бы. Нашла бы деньги, поддержала, отпустила с миром.
Но мать выбрала лжи, предательства и жадности. Пусть уезжает в свой родной посёлок, в ту самую хрущёвку.
Люда много думала о том, что случилось. Муж был рядом, дети играли в комнате. Наконец наступает мир. И Люда знала, что это мир она заслужила.
"Выходит, что я совсем не знала свою мать, - размышляла Люда. - Любовь ко мне закончилась, как только появился Ахмед... Как это всё грустно. Эх, мама, мама..."