Старший
Самоходка встала, будто в яму попала.
- Что случилось? – крикнул я механику–водителю.
- Пока не знаю, смотреть надо, - ответил он.
Посмотрели, на левой стороне гусеница лежала на земле.
- Долго всё, товарищ командир, - доложил мехвод
- Расчёт, зайти в дом, - приказал я.
- Только нас там и ждали! Травить будут! – сказал младший сержант Тосов, в экипаже он был стрелком-радистом.
Встретила женщина лет так далеко за пятьдесят. Мы своё на стол поставили, консервы, хлеб, свиное сало, его правда совсем немного осталось, съели, когда возле реки в засаде сидели.
- И Вы с нами кушать садитесь, - пригласил я женщину.
Мои слова перевёл заряжающий Дохунь, знал немного по-немецки.
- Вы старший? – спросила у меня бабулька.
- Да, я командир.
- Тогда Вы первый.
Женщина провела меня в комнату, где на кровати лежала совершено голая девочка.
Вернувшись к своим товарищам, я приказал собрать всё со стола, чтобы даже крошки на нём не осталось. Это же надо такое предложить?! Ушли к самоходке, а хозяйка, стоя на крыльце, смотрела нам в спину. Понимала ли она что-либо?
Задача
В землянке командира партизанского отряда находилось четыре человека.
- Поступила информация, что сегодня утром в Куставичах полицаи повесили нашу связную Анну Кунакову, выдал кто-то. Местным запретили даже близко к виселице приближаться, ваша задача сегодня ночью снять тело девушки и доставить его в отряд. Ясно?
- Чего не ясно, - ответил один из партизан.
- В отряде про это никому ни слова! – предупредил командир.
Деревня Куставичи находилась на возвышенности, прямо возле леса, поэтому партизаны смогли скрытно подобраться к крайнему дому.
- На другой улице немцы и полицаи, а значит и цель наша там, - прошептал партизан, он был родом из этой деревни, хорошо её знал.
- Веди.
Пришли. Ветер слегка раскачивал тело связной. Под ним, на деревянном настиле, стояла керосиновая лампа, рядом взад-вперёд ходил немецкий часовой. Один из партизан смог совсем близко к нему подобраться, когда немец повернулся к нему спиной, одним прыжком оказался рядом и вонзил нож в ненавистного врага. Тело сняли, обрезав верёвку, только зашли за дом, как прозвучали несколько выстрелов.
- Идите, я догоню! – крикнул партизан, который убрал часового.
- Я тоже останусь.
- Иди, вдвоём быстрее получится.
Из дома выбежали несколько полицаев, не разобравшись в ситуации, стали палить кто куда. Старший полицай приказал прекратить стрельбу. Ему показали на виселицу и на дом, за которым скрылись партизаны. «Живыми их возьмите, а то место пустует!» - крикнул полицай, его подчинённые бросились в погоню, но очередь из автомата, заставила их лечь в дорожную грязь. Старший полицай размахивал руками, отдавая приказы, он решил окружить дом. Ещё несколько ретивых полицаев замертво упали на землю, стрелявший был хорошим стрелком.
Бой закончился, у партизана кончились патроны. «Сдаюсь» - крикнул он. Полицаи обступили компостную яму, в которой укрылся партизан. Старший полицай подошёл ближе, наклонившись, он прошипел: «Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!», «Ты тоже!» - ответил ему партизан. Взрыв гранаты разорвал установившуюся после выстрелов тишину. Старший полицай упал на спину, от его лица почти ничего не осталось, рядом корчились от боли полицаи. Анну Кунакову партизаны похоронили со всеми почестями.
«…Ох, и дали мы им жару…»
Ночь была такая тёмная, что руку протяни - пальцев не увидишь. Шесть расчётов противотанковых ружей в сопровождении моих разведчиков, приблизились к стоянке немецких танков, их вчера совершенно случайно обнаружили бойцы соседней роты. Густой кустарник, ели, размахнув свои ветви, надёжно скрывали вражескую технику.
- Ближе не подобраться, а отсюда мы их не возьмём, - доложил младший сержант Горохов, который командовал бронебойщиками, - трое часовых возле танков.
- Сейчас Саидов с ними управится, тогда вам воля вольная! – успокоил я младшего сержанта.
Саидов в нашей роте был снайпером, в поединке с немецким стрелком он добыл карабин с глушителем, выстрел был почти не слышан.
Часовые лежали на земле, Саидов улыбался, он был доволен своей работой. Бронебойщики подползли ближе, теперь им никто не мешал. По моей команде они стали стрелять. Пробить, хоть и боковую броню танков, они не могли, а вот попортить катки или гусеницы – это запросто. Из блиндажей выбежали немцы в чёрной форме, разведчики открыли по ним огонь. Ох, и дали мы им жару! Сколько фашистов уничтожили, не знаю. Бронебойщиков чуть не силком приходилось оттаскивать, раздухарились бойцы. Отошли без потерь.
Подвал сержанта Сурова
Сержант Суров получил приказ занять западную сторону цеха. Здание обстреливали из пушек, но немцы прятались в подвале, а потом стреляли из окон. Под прикрытием одного из обстрелов взвод Сурова подобрался под стены цеха и забросал противника гранатами. Взвод занял половину цеха, казалось бы можно праздновать победу, но как это часто бывает на войне, обстановка изменилась. Теперь немцы обстреливали цех, желая вернуть потерянное. Цех стоял так, что из него можно было контролировать подъездную дорогу. Несколько часов Суров с бойцами отбивал атаки противника, применяя туже тактику, что и немцы.
Заканчивались боеприпасы, сам Суров и большинство бойцов были ранены, сержант приказал больше не подниматься из подвала, а вести огонь из маленьких окошек, которые были почти засыпаны землёй.
Бой стих с наступлением темноты, под её прикрытием в подвал пробрались красноармейцы. В живых из взвода остался только сержант, его доставили в санвзвод. Утром кто-то из бойцов написал углём на стене цеха: «Подвал сержанта Сурова».
Солдатик
Японцев мы победили, теперь домой, а вот куда мне ехать, я ещё не решил. Все мои родные погибли в оккупации, читал донесение командира партизанского отряда. Начальник штаба полка подсуетился, где только нашёл те бумаги.
Поезд остановился на станции Херсон, был строгий запрет на выход из вагона, но что нам бившимися с самураями мешало?! Выбежали, стали искать, чего поесть и быстро. У нас на обмен была тушёнка, она уже поперёк горла стояла, домашнего хотелось. Возле здания железнодорожной станции стояла девушка, протянула миску с солёными огурцами, картофель варёный.
- Покушайте, - предложила она.
- Денег нет, - извинился я.
- Я так, солдатик, отдам.
- Спасибо. А муж где?
- Погиб, и похоронку получила.
- Одна живёшь?
- Одна. Ребятишек трое.
Остался я на той станции. Ещё троих детей с Машей народили, а в пятьдесят третьем муж её пожаловал. Смотрел на нас минут пять, две папиросы выкурил. Уходя, только и сказал: «Живите».