Прошло две недели. Во дворце Топкапы жизнь шла своим чередом. Айлин Султан, облаченная в платье цвета индиго, сидела на тахте и пила малиновый щербет.
— Госпожа моя – начала Арзу Хатун — Чем Вы сегодня желаете заняться?
— Я буду думать, как огородить нашего Повелителя от этой гадины Эмине, которая не сумела подарить моему брату и всей Династии наследника, а родила никчемную девчонку – сквозь зубы проговорила старшая дочь Азизе Султан
Арзу Хатун опустила глаза, боясь нарушить тяжёлую тишину, повисшую в покоях. Она знала: когда Айлин Султан говорит о «гадине Эмине», её голос становится опасным, как заточенный клинок.
— Но ведь Повелитель души не чает в своей Кадын... – осторожно заметила служанка, поправляя складки на платье госпожи — Он не простит, если с ней что-то случится.
Айлин резко поставила пиалу на серебряный поднос. Щербет расплескался, оставив алые пятна на белоснежной скатерти.
— Любовь мужчины — вещь хрупкая, Арзу. Сегодня он ослеплён ею, а завтра... завтра он увидит правду. Эмине — позор для Династии. Одна дочь! Одна! Династия висит на волоске, а она не способна подарить Повелителю сына. Это не любовь, это слабость Озана. Я должна показать ему, что Эмине — лишь тень, пустое место.
Арзу Хатун вздрогнула. В глазах Айлин Султан горел холодный огонь, не суливший ничего хорошего ни Эмине Кадын, ни всем, кто встанет на её пути.
— Госпожа моя... что вы задумали? – прошептала она, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Айлин Султан медленно поднялась с тахты. Её высокая фигура отбрасывала длинную тень на расписные стены.
— Я не буду марать руки. Я заставлю Эмине совершить ошибку. Я нашепчу в уши евнухам, что она шепчется с врагами. Я распущу слухи, что её дочь — не от Повелителя. Я сделаю так, чтобы Озан сам отвернулся от неё, когда поймёт: рядом с ним не мать будущего султана, а лишь женщина, приносящая одни беды. Любовь к Династии в нём сильнее любви к ней. Нужно лишь разбудить этот долг
Арзу Хатун склонила голову ещё ниже. Она понимала: грядёт буря. И в центре этой бури окажется хрупкая Эмине Кадын, которая даже не подозревает, что её счастье висит на тончайшем волоске чужой ненависти.
— Госпожа, а что если нам действовать по-другому?
— О чем ты говоришь? – поинтересовалась Султанша
— Я говорю о том, что для того, чтобы Повелитель забыл о Эмине необходимо лишь найти ему новое увлечение. Вы можете поехать на невольничий рынок и там найти самую красивую девушку, чтобы она привлекла внимание Падишаха.
— Девушку с невольничьего рынка ещё нужно обучать правилам, манерам, языку гарема… На это нет времени, Арзу. Озан должен отвлечься сейчас, а не через месяцы – Айлин Султан сделала несколько шагов по комнате, её пальцы нервно перебирали край пояса.
Арзу Хатун на мгновение задумалась, а затем её лицо озарила новая мысль:
— Госпожа моя, а что если... не искать новую? В гареме есть девушки, которые уже давно здесь. Они обучены, знают дворцовые порядки и умеют угождать Повелителю. Среди них есть такие, что красотой затмят луну. Нужно лишь выбрать ту, что сумеет завладеть его сердцем.
Айлин остановилась и пристально посмотрела на служанку. В её взгляде промелькнула искра интереса.
— Ты говоришь мудро, Арзу. Приведи ко мне такую девушку. Пусть она будет красива, но не вызывающа, умна, но скромна. Она должна стать тенью Эмине, чтобы Озан увидел разницу между истинной грацией и пустым блеском.
Вечером, когда солнце скрылось за минаретами Стамбула и в покоях зажгли масляные лампы, Арзу Хатун тихо вошла в покои Айлин Султан. За ней следовала высокая, стройная девушка. Её светлые волосы были убраны под лёгкую накидку, а в глазах читалась смесь страха и любопытства.
— Госпожа моя, – Арзу Хатун поклонилась — Я привела ту, о ком говорила. Это **Бингюль**. Она уже три года в гареме, но Повелитель её не замечал. Она знает все тонкости этикета и умеет быть незаметной, когда нужно.
Айлин Султан медленно повернулась и окинула девушку оценивающим взглядом. Бингюль стояла прямо, не смея поднять глаз, но её осанка и благородные черты лица говорили о скрытой силе.
— Подойди ближе, Хатун – голос Айлин стал мягче, почти ласковым.
Девушка сделала несколько шагов вперёд и опустилась на колени, склонив голову.
— Ты знаешь, зачем ты здесь? – спросила Айлин.
— Я живу, чтобы служить Династии и Вам, Госпожа – тихо ответила девушка.
Айлин Султан улыбнулась уголками губ. В её сердце крепла уверенность: эта девушка может стать тем самым оружием, которое поможет ей свергнуть Эмине Кадын.
Бингюль шла по длинным, тускло освещённым коридорам дворца, и каждый её шаг отзывался гулким эхом. Сердце девушки билось часто, но она старалась держать спину прямо, как учили. В руках она сжимала небольшой шёлковый платок — подарок для Повелителя, символ её покорности и преданности. Масляные лампы отбрасывали на стены причудливые тени, и казалось, что сама ночь наблюдает за ней.
Перед массивными дверями в покои Султана Озана стояли два молчаливых евнуха. Они окинули Бингюль внимательным взглядом, и один из них, постучав, тихо произнёс её имя. Дверь медленно отворилась.
Хатун вошла в просторную комнату, залитую мягким светом свечей. Воздух был пропитан ароматом благовоний и розовой воды. Султан Озан сидел на низкой тахте, задумчиво глядя в окно на ночной Стамбул. Он обернулся на звук шагов, и его взгляд на мгновение задержался на девушке. В нём не было ни удивления, ни особого интереса — лишь спокойная усталость.
— Подойди, Хатун – его голос был ровным и тихим.
Девушка приблизилась, опустившись на колени и склонив голову так низко, что её накидка коснулась мраморного пола.
— Я живу, чтобы служить вам, мой Повелитель – прошептала она.
Озан жестом велел ей подняться. Он смотрел на неё без улыбки, изучая её лицо, осанку, взгляд. Она не была вызывающе красива, но в её чертах была та мягкая гармония и скромность, которые порой трогают глубже яркой красоты. Она не пыталась привлечь его внимание — она просто была рядом, как тихая тень.
Султан протянул руку и коснулся её подбородка, заставив поднять глаза.
— Ты боишься? – спросил он.
— Лишь того, что не смогу быть достойной вашего внимания – честно ответила блондинка
В этот миг в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он усадил её рядом с собой. Разговор их был недолгим, но в этой тишине и спокойствии было больше тепла, чем во многих пышных речах. В ту ночь Бюнгюль осталась в покоях Повелителя.
Эмине Кадын узнала о том, что Повелитель принял наложницу, от одной из своих верных служанок. Новость прозвучала тихо, почти шёпотом, но для главной фаворитки Падишаха она прогремела как гром. На мгновение её лицо побледнело, а руки сжали край платья так сильно, что побелели костяшки пальцев. Но она тут же взяла себя в руки.
— Это его право – сказала Эмине ровным голосом, глядя прямо в глаза служанке — Повелитель волен выбирать, кого пожелает. Я не стану роптать.
Служанка поклонилась и поспешила уйти, оставив Кадын одну.
Как только тяжёлая дверь закрылась, плечи Эмине поникли. Она медленно подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Из груди вырвался тихий вздох, похожий на стон. По щекам покатились слёзы — горячие, горькие.
— Я должна быть сильной... ради него... ради дочери... – шептала она сама себе, пытаясь унять дрожь в голосе.
Гречанка знала: если она покажет свою боль, это лишь даст Айлин Султан новый повод для злорадства. Она должна была принять выбор Озана с достоинством королевы. Но сердце её разрывалось от ревности и обиды. Она любила его всем существом, а он... он искал утешения в объятиях другой.
В течение следующих ночей Султан Озан действительно проводил время с Бингюль. Девушка была нежна, внимательна и умела слушать. Она не пыталась затмить Эмине или соперничать с ней. Она просто была рядом — тихая гавань после бури дворцовых интриг.
Но сердце Повелителя оставалось глухо к её чарам. Когда он смотрел на новую фаворитку, он видел лишь приятное лицо и умелые ласки. Когда же он оставался один или смотрел на звёзды с террасы, перед его мысленным взором всегда возникал образ Эмине: её гордый взгляд, её улыбка, тепло её рук.
Хатун чувствовала это. Она видела: место в сердце Озана занято навечно. И от этого ей становилось ещё печальнее — ведь она была лишь пешкой в чужой игре, тенью той единственной женщины, которую он любил по-настоящему