В пятницу к одиннадцати Нина Петровна уже поставила вазу на стол. Она всегда ставила её заранее, чтобы не возиться потом с мокрыми стеблями. В одиннадцать тридцать она начала смотреть в окно. В час дня перестала.
Ваза была тяжёлая, хрустальная, из тех, что дарят на свадьбу и больше никогда не используют. Нина Петровна доставала её раз в месяц. Протирала от пыли влажной тряпкой, наливала воду, ставила на кружевную салфетку ровно посередине стола. Салфетка пожелтела от времени, но другой не было. Кружево ещё помнило руки её матери.
В среду Алексей позвонил последний раз. Сказал: «Всё норм, мам, на связи». Голос был уставший, но ровный. Она спросила про погоду в его городе, он ответил «дождь», и она представила, как он стоит у окна своей съёмной квартиры и курит, глядя на мокрый асфальт. Хотя он бросил три года назад. Или говорил, что бросил.
Курьер обычно приезжал между одиннадцатью и часом. Молодой парень в зелёной куртке, имя на бейджике она никогда не разбирала. Звонил в домофон, поднимался на третий этаж, протягивал картонную коробку с целлофановым окошком. Внутри розы. Иногда хризантемы. Один раз были герберы — яркие, почти ненастоящие. Она благодарила, закрывала дверь и первым делом читала карточку. Там всегда одно и то же: «Маме. С любовью, Алексей». Почерк флориста, не его.
В час пятнадцать она набрала номер доставки. Телефон у неё был старый, кнопочный, с выпуклыми цифрами. Экран светился синим, когда она искала контакт.
— Служба доставки «Флора», слушаю вас.
— Здравствуйте. Моя фамилия Королёва. Заказ должен был быть сегодня. От Алексея Королёва. Для Нины Петровны.
Пауза. Щелчки клавиатуры.
— На сегодня заказов на это имя нет. И на завтра тоже. Ближайший был… три недели назад.
— Проверьте, пожалуйста, ещё раз. Королёва Нина Петровна.
— Нет заказов. Возможно, отправитель оформил в другой службе.
Она повесила трубку. Вода в вазе снова нагрелась от солнца, которое к часу дня залило всю кухню.
***
Она набрала сына. Гудки шли долго, потом сброс. Написала: «Лёша, ты цветы заказывал?» Не отвечает. Позвонила ещё раз через час — «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Эти слова она слышала так часто, что они превратились в белый шум.
В квартире было тихо. Только холодильник гудел да часы на стене отщёлкивали секунды. Она села на стул, поправила салфетку. Ваза стояла пустая, прозрачная, и сквозь неё было видно край пожелтевших обоев.
Вспомнила, как Лёшка приносил ей одуванчики. Маленький, в зелёных колготках, с вечно сбитыми коленками. Прибегал с улицы, грязный, протягивал жёлтый букетик: «Мам, это тебе!» Она ставила их в маленькую баночку из-под майонеза, и к вечеру они вяли, роняя пух на стол. Он тогда не понимал, почему цветы умирают. А она не объясняла.
Теперь он жил за шестьсот километров. Приезжал раз в год, на Новый год или на её день рождения. Она не настаивала — у молодых своя жизнь.
В шесть вечера в дверь постучали. Нина Петровна вздрогнула, пошла открывать, но это была соседка Зинаида. В цветастом халате, с крашеными рыжими волосами, она стояла на пороге, держа пустую стеклянную банку.
— Петровна, соли не дашь? У меня кончилась, а в магазин идти лень.
— Дам, конечно. Проходи.
Зинаида прошла на кухню, огляделась. Глаз зацепился за вазу.
— Ждёшь кого? Цветы-то вон, поставила.
— Лёша должен был прислать. Не прислал пока.
— Может, забыл. С молодыми бывает. Или денег нет. Ты не переживай, Петровна. Главное — жив-здоров.
Нина Петровна насыпала соль в банку, молча отдала. Зинаида ещё постояла, вздохнула и ушла, причитая что-то про нынешнюю молодёжь.
Ночью она не спала. Ворочалась, слушала, как скрипит кровать, как ветер шуршит за окном. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Она переворачивала его каждые полчаса. Тишина. В три часа ночи она написала: «Лёша, позвони, я волнуюсь». Сообщение ушло, но не прочиталось.
***
Утром в субботу пришла СМС от банка. Зачисление пенсии. Она прочитала сумму, автоматически вычла коммуналку и деньги на лекарства. Остаток был небольшим, но жить можно. И вдруг подумала: «Может, у него и правда денег нет? Стыдно стало, вот и не отвечает». Она уцепилась за эту мысль, как за спасательный круг. Встала, умылась, пошла на кухню ставить чайник. Вода в вазе за ночь остыла и покрылась мелкими пузырьками на стенках. Она вылила её, протёрла вазу полотенцем и убрала в буфет. Почти убедила себя, что ничего не случилось.
В одиннадцать сорок пять раздался звонок в дверь.
Она открыла. На пороге стоял курьер, но не тот, что обычно. Совсем молодой парень, в серой ветровке, без бейджика. В руках держал не коробку, а охапку полевых ромашек. Длинные стебли, неровные, с прилипшими травинками. Белые лепестки с жёлтыми сердцевинами. Они пахли летом, детством, пыльной дорогой за городом.
— Вы Королёва? Распишитесь.
Она расписалась, не глядя. Взяла букет. К стеблям была прикручена бечёвкой записка. Свёрнутый вчетверо тетрадный листок в клетку. Почерк незнакомый, круглый, с наклоном влево.
«Алексей просил передать. Он в больнице, но с ним всё будет хорошо. Медсестра Оля».
Нина Петровна перечитала три раза. Потом ещё раз. Руки не дрожали. Это её испугало больше всего.
***
Она вошла в кухню, снова достала вазу из буфета. Налила воды, поставила ромашки. Они не влезали, торчали в стороны, как живые. Пахли остро, по-настоящему. За окном шумели машины, кричали дети во дворе. А в квартире стояла тишина, но уже не мёртвая — ждущая.
Она села за стол, взяла ручку и старый конверт из-под квитанций. Написала на обороте: «Оля, спасибо. Если можно, передайте Лёше, что я его люблю. Мама». Сложила листок, сунула в карман халата. Непонятно было, кому и как его передавать. Но само действие принесло облегчение.
Телефон пиликнул. Она схватила его, нажала на кнопку.
«Прости, мам. Я в больнице, аппендицит. Всё нормально. Цветы за мной».
Она смотрела на экран. Буквы расплывались, хотя она не плакала. Просто глаза устали. Написала в ответ: «Выздоравливай, сынок. Я тебя жду». Поставила точку. И только потом улыбнулась.
Ромашки стояли на столе, и в их жёлтых сердцевинах отражалось солнце. В буфете за стеклом больше не было пустоты.