В прошлый раз я написала о вкусовых привычках детей, чье детство прошло не на кухне, пахнущей ванилью и пирогами, а в мире, где еда была наградой. И меня завалили комментариями: «А мой родной , тоже разборчив в еде и кроме шашлыка ничего не любит», «А мой пьет только воду, не любит чай ». Но разговор был не о любимых блюдах. Совсем не о них.
Я, наверное, плохо объяснила. Слишком просто. Слишком прямо. Попробую иначе.
Есть вещь, которую не купишь в магазине и не подаришь с любовью. Это базовое доверие к миру. Оно рождается в младенчестве — учёные говорят, до четырёх лет. Я считаю, — до шести. Это то самое чувство, когда ты просыпаешься и знаешь: мир безопасен, утро будет добрым, а еда на столе — это не ловушка.
Когда этого доверия нет в семь лет, его уже не сформируешь в десять или двенадцать. Это не навык. Это фундамент. Если его нет — дом стоит на песке. И никакая любовь, никакая забота, никакие лучшие годы не возведут этот фундамент в десять лет. Поздно. Нельзя построить то, чему время вышло. Можно только научиться жить с этой рваной раной.
Когда Алина впервые перешагнула порог моего дома, я была полна наивной, прекрасной, слепой веры. Мне казалось, что моя любовь — это машина времени. Что я войду в ее прошлое, отменю голод, отменю побои, отменю равнодушие, и Алина просто выдохнет и станет моей. Домашней.
Я носилась по кулинарным книгам, как фея с золотой ложкой. Я готовила. О, как я готовила! Я водила её по магазинам, как по карте потерянного рая. Смотри, Алина, вот это — нормальная жизнь. Я знакомила ее с изысками, мы покупали в магазине всё, что пахло «нормальной жизнью» с моей точки зрения — нежное мясо, фрукты, сыры , колбасу, конфеты. Я хотела наверстать. Я думала, что вкус может заменить время..
Но время не наверстывают. Оно либо есть у тебя внутри, либо его нет. Она жила в другой вселенной. И моя вселенная для неё — чужая.
Теперь — самое трудное. Сделайте сейчас усилие. Представьте.
Я готовлю. Это не просто ужин. Это мое послание, мое «я здесь, я тебя люблю, я не брошу».
Дорогое мясо, долгое томление, зелень, фарфоровая тарелка. Я знаю: Алина любит мясо. Я не навязываю ей брокколи. Я даю то, что ей вроде бы родное.
Она берёт тарелку. Медленно. Нюхает. Я вижу, как меняется её лицо — как будто по нему прошла тень. Чужая тень. Из того мира. Ее глаза застелены пленкой ужаса.
— Я это есть не буду!
Всё. Никакие уговоры. Никакие «ну попробуй кусочек». Если я нажму — она начнёт глотать, давиться, а потом её вырвет. Не потому что вредная. Не потому что не любит. А потому что её тело кричит: опасность! От животного, древнего крика внутри: «Меня травят!».
Теперь — попробуйте понять это чувство. Представьте, что вы в гостях у шведских друзей. Они с гордостью подают вам сюрстрёмминг — ту самую консервированную забродившую сельдь, которая имеет резкий, удушливый запах «тухлячки». Рядом — картошка и стакан молока. Ваши ощущения? А теперь представьте, что вас заставляют это съесть, улыбаясь и говоря: «Ну чего ты, это же вкусно! Попробуй!».
Или другое. Вы на Крайнем Севере. У чукчей. Вам предлагают копальхен — мясо, которое зрело в земле. Оно пахнет разложением. В нём — трупный яд. Местные едят его веками. А вы? Ваш желудок сожмётся в узел при одном только запахе. Вы не «не любите» это блюдо. Вы боитесь его на уровне костного мозга.
А теперь финал. Вы переехали в африканское племя. Здесь едят саранчу, опарышей, гусениц и тараканов. Другой еды нет. Либо это, либо смерть. Вы будете давиться. Вы будете плакать по ночам. Вы сможете это проглотить — инстинкт самосохранения силён. Но полюбите ли вы опарышей? Будете ли вы просить их на день рождения? Нет.
Вот это — мир моего ребенка. Моя «нормальная» еда для нее — тот самый сюрстрёмминг, копальхен и жареные тараканы. Не потому что она странная. А потому что её прошлая вселенная имела свои запахи, свои вкусы, свои правила.
Потому что в ее прошлой вселенной за куском мяса мог последовать удар, или его отнимут, или оно окажется несвежим до тошноты. Ее тело помнит то, о чем разум уже забыл.
Я поняла это не сразу. Сначала я обижалась. Мне казалось: ну как же так, я же стараюсь, я же люблю. А потом я перестала быть феей с золотой ложкой.
Я перестала быть спасателем. Я стала просто мамой. Которая говорит: « Не хочешь — не ешь!»
Доверие к миру не начинается с вилки. Оно начинается с того, что кто-то рядом не давит, не торопит, не обижается. И не превращает обед в поле боя.
Теперь я знаю: иногда самое большое «я тебя люблю» — это когда ты не накладываешь в тарелку. А просто ждёшь. Столько, сколько нужно.
Потому что её вселенная не обязана становиться моей.