Набор стоил шесть тысяч девятьсот рублей. Ватная палочка, пробирка, инструкция на четырёх листах. Я купила его ради шутки – Лена уже сделала, нашла у себя шведские корни и неделю ходила с видом потомственной викингши. Я засмеялась и заказала себе. Тридцать пять лет я точно знала, кто я. А потом пришли результаты.
Моя работа - печь торты дома, на заказ. Трёхъярусные на свадьбы, маленькие на дни рождения, бисквитные, медовые, с ягодами, с муссом. Кухня – моя мастерская. На столе – весы с точностью до грамма, миксер, силиконовые формы и мешки с мукой, которые я таскаю из машины сама. Руки у меня сильные, а ногти – коротко подстрижены, потому что работать в перчатках я не могу, а с длинными ногтями в тесте – нечего делать.
Тест я отправила в понедельник. Забыла о нём к среде. Пекла трёхъярусный на юбилей – заказчица хотела золотую пыль и съедобных бабочек. Я возилась с мастикой до часу ночи, Лена писала мне рецепты коктейлей для шведского вечера, а я отвечала ей фотографиями кривых бабочек.
Результаты пришли через три недели. Письмо на почту. Я открыла его утром, стоя у плиты, – грела молоко для заварного крема.
Первая строчка: совпадение с базой родственников. Дальше – проценты. Этнический состав. А в конце – раздел «Близкие родственники в базе». И там – имя. Борис Семёнович Ланской. Совпадение: 99,9%. Степень родства: отец.
Я читала и не понимала. Моего отца зовут Игорь Дмитриевич Волков. Он живёт в соседнем районе, ходит на рыбалку по субботам, чинит мне полки и каждый Новый год дарит одно и то же – набор кухонных полотенец. Мой папа.
Девяносто девять и девять – это не ошибка прибора. Это совпадение, которое означает одно.
Молоко убежало. Я стояла с телефоном, а по плите растекалась белая пена, и запах горелого молока заполнял кухню.
Первое, что я сделала – закрыла письмо. Второе – вытерла плиту. Третье – села на табурет и просидела двадцать минут, глядя в стену.
Потом достала из холодильника масло и начала делать крем. Руки работали сами. Взбить, добавить сахар, влить молоко – то, что осталось, – размешать на медленном огне. Если остановиться – думать. Если думать – всё рассыплется. Как крем без муки.
Я не позвонила маме. Не позвонила папе. Не позвонила Лене. Я просто пекла. Весь день. Два торта, три десятка пирожных и противень печенья, которое никто не заказывал.
Вечером муж Костя пришёл с работы и увидел кухню, заставленную выпечкой.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Да. Просто руки надо было занять.
Он посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрит, когда я вру и оба это знаем. Но не стал давить. Взял печенье, налил чай и ушёл в комнату.
Неделю я молчала. Ходила на рынок за ягодами, пекла, отдавала заказы, улыбалась клиентам. А по ночам открывала результаты и перечитывала. Борис Семёнович Ланской, шестьдесят один год. В базе – потому что его дочь (другая дочь, выходит) тоже сдала тест.
Его дочь. У меня есть сестра, о которой я не знала.
На восьмой день я поехала к маме. Без звонка. Она открыла дверь в домашнем платье, с мокрыми после душа волосами.
– Аришка? Ты чего без предупреждения?
– Мам, мне надо спросить.
Мы сели на кухне. Мама поставила чайник. Пока закипал, я молчала. Потом достала телефон и показала ей результаты.
Она читала долго. Чайник засвистел, но она не пошевелилась. Я встала, выключила сама.
– Мам.
– Я знала, что когда-нибудь, – сказала она тихо. – Не думала, что так.
И рассказала.
Они с папой тогда жили в разных городах. Папа работал на стройке вахтой – два месяца там, месяц дома. Мама осталась одна в чужом городе, без друзей, без родных. Ей было двадцать два. Борис – сосед по лестничной клетке. Разведён, старше на пять лет. Помогал с краном, с розеткой, с тяжёлыми сумками из магазина.
Она не называла это романом. Она сказала: «Мне было одиноко и страшно, и он был рядом».
Когда папа вернулся с вахты, мама уже знала, что беременна. Она не была уверена – чей. Не стала выяснять. Борис уехал в другой город, и они больше не виделись.
Папа принял меня как свою. Без вопросов. Или с вопросами, но которые задал себе, а не маме.
– Он знает? – спросила я.
– Кто? Папа?
– Папа.
– Нет. Или знает. Я не спрашивала. Он никогда не спрашивал.
Я сидела на маминой кухне, в той самой квартире, где выросла. Обои в цветочек, трещина на потолке, которую папа замазывал каждый год и она снова появлялась. И думала: всю мою жизнь он замазывал эту трещину. Каждый Новый год приносил полотенца. Каждый день – мой папа.
А Борис Семёнович Ланской – строчка в базе данных. Девяносто девять и девять процентов.
– Ты ему скажешь? Папе? – спросила мама.
– Нет, – сказала я. – Зачем?
Мама заплакала. Тихо, без звука – только плечи вздрагивали. Я обняла её. Она пахла шампунем и тем кремом для рук, который покупает в аптеке, – с ромашкой.
– Мам, перестань. Ничего не изменилось.
– Изменилось. Ты теперь знаешь.
– Я знаю, что мой папа – Игорь Дмитриевич Волков. Он каждую субботу ловит рыбу, которую потом отдаёт коту. Он не умеет говорить «я тебя люблю», но каждый ноябрь проверяет давление в моих шинах. Это мой папа. Тест ничего не изменил.
Мама смотрела на меня. Долго.
– Ты похожа на него, – сказала она. – На Игоря. Характером. Он тоже решает всё сам и никому не жалуется.
Я допила чай. Поставила чашку в раковину. Мамину привычку мыть посуду сразу я так и не переняла.
На следующей неделе был папин день рождения. Я испекла ему торт – медовый, его любимый. Четырнадцать коржей, каждый тоньше миллиметра. Я всегда пеку этот торт. Каждый год.
Папа разрезал его, положил себе кусок, откусил и сказал:
– Лучший. Как всегда.
Я смотрела, как он ест, и думала: девяносто девять и девять процентов – это цифры. А вот этот человек за столом, который каждый год говорит «лучший, как всегда» – это семья.
Набор стоил шесть тысяч девятьсот рублей. Ватная палочка, пробирка и четыре листа инструкции. Лена до сих пор рассказывает про шведские корни. А я убрала результаты в дальнюю папку на телефоне и больше не открывала.
Зато в субботу поехала с папой на рыбалку. Впервые за три года. Мы сидели на берегу, ничего не поймали, и он молчал – как обычно. А потом сказал:
– Хорошо, что приехала.
И мне этого хватило.