Война, которую мы привыкли представлять как столкновение брони и огневой мощи, на наших глазах превращается в арифметическую задачу. И цифры в этой задаче складываются не в пользу великих держав.
Когда американская ракета-перехватчик ценой в несколько миллионов долларов сбивает иранский беспилотник «Шахед» стоимостью в двадцать-тридцать тысяч, это засчитывается как боевой успех. Формально – да. По существу – это проигранный обмен. И такие обмены происходят десятками, сотнями. Когда же беспилотник всё-таки прорывается, он способен вывести из строя самолёт-разведчик за полмиллиарда. Бюджет сверхдержавы против бюджета средней руки региональной державы – и ещё неизвестно, кто первым выдохнется.
Это и есть главный урок недавней войны в Персидском заливе. Не политический, не стратегический – математический. Подавляющее технологическое превосходство, десятилетиями считавшееся гарантией неуязвимости, впервые за долгое время оказалось не гарантией, а иллюзией. Авианосец ценой в тринадцать миллиардов уязвим для роя дешёвых аппаратов, собранных из деталей, которые можно заказать по интернету. Гиперзвуковая ракета обходит противоракетную оборону, строившуюся тридцать лет. Подводный кабель режется рыболовным якорем – и целый регион теряет связь.
Военные аналитики называют это «прецизионной массой»: точное оружие стало достаточно дешёвым, чтобы применять его массово. Раньше высокоточный удар был привилегией немногих государств. Сегодня его может нанести практически любая страна и даже многие негосударственные формирования. Через десять лет, по оценкам серьёзных экспертов, такие возможности будут почти у всех.
И здесь мы подходим к вопросу, от которого лично мне становится не по себе.
Если технологии дешевеют такими темпами, если собрать боевой беспилотник сегодня может мастерская на окраине любого крупного города, – где тот порог, за которым эти возможности окажутся не в руках государств? В руках группировки, действующей по собственным понятиям о справедливости. В руках одиночки с капиталом и навязчивой идеей. В руках обиженного на весь мир человека, у которого есть деньги, техническая смекалка и убеждённость в своей правоте.
Монополия государства на применение организованного насилия держалась столетиями именно потому, что серьёзное вооружение было дорого, сложно и требовало промышленной базы. Эта монополия – основа современного мироустройства. Не самая справедливая, но работающая. А теперь промышленная база умещается в гараже. Программное обеспечение скачивается. Компоненты заказываются легально под видом сельскохозяйственных или исследовательских. Оператора можно обучить за неделю.
Распространение технологий всегда воспринималось как благо. И в большинстве случаев так и есть. Но у каждой технологии двойное лицо, и чем она доступнее, тем быстрее это второе лицо проявляется. Ядерное оружие остаётся в руках немногих именно потому, что его производство требует государственных ресурсов. С беспилотниками, с кибероружием, с биотехнологиями эта преграда уже рушится.
Я не склонен к алармизму. Профессия приучает отличать реальную угрозу от её тени. Но именно поэтому скажу прямо: мир не становится безопаснее от того, что война становится дешевле. Он становится другим. В нём стирается грань между армией и мастерской, между государством и небольшой группой людей, между геополитикой и частной обидой.
Задача тех, кто отвечает за безопасность – и у нас, и в других странах, – научиться работать в этой новой реальности. Пока же нужно признать простую вещь: эпоха, когда технологическое превосходство одной державы гарантировало сдержанность всех остальных, закончилась. Началась эпоха, в которой инструменты сдерживания придётся искать в других местах. В дипломатии. В договорах. В здравом смысле людей, принимающих решения.
Потому что джинна обратно в бутылку не загонишь.