Оно стояло в углу — старое, с потрескавшейся панелью, стрелка частоты еле держалась.
Я не включал его годами.
Но однажды — проснулся от звука.
6:17.
Точное время.
Из динамика — песня.
Не из тех, что играют сейчас.
Та, что звучала, когда она ещё готовила кофе.
Когда смеялась, наливая в две кружки.
Когда говорила: «Сегодня будет хороший день»
Я вскочил.
Выключил.
Тишина.
На следующее утро — снова.
6:17.
Та же песня.
Тот же голос диктора, который, как я потом узнал, умер три года назад.
Я начал проверять:
— выключал из розетки
— закрывал в шкаф
— даже отнёс на балкон
Но в 6:17 оно включалось само.
И играло только одну песню.
Ту, что она ставила, когда была счастлива.
Однажды я не стал выключать.
Просто сел.
Слушал.
И вдруг понял:
оно не ломалось.
Оно ждало.
Я спросил у соседа — может, у него такое же?
Он покачал головой.
— У меня телевизор включается сам.
— В 9:03.
— Это было её время.
— Она смотрела утренние новости.
— С тостом и чаем.
Тогда я понял:
Они не сломаны.
Они просто не могут остановиться.
Радио помнит, когда она пела.
Телевизор — когда она смеялась.
Холодильник — когда она оставляла еду.
Будильник — когда она просила: «Разбуди меня».
А мы думаем — поломка.
А это — память, которая не умеет молчать.
Сейчас я не выключаю радио.
Я встаю.
Наливаю две кружки.
Одну ставлю рядом.
Другую — пью.
И когда песня заканчивается, шепчу:
— «Сегодня будет хороший день»
А радио — молчит.
До завтра.
До 6:17.
Как будто и не было тишины.