В 1919 году советская власть торжественно назначила дочери великого поэта персональную пенсию, признав заслуги её отца. Но чтобы получить эти спасительные деньги, полуголодной женщине нужно было просто дождаться всех подписей — ожидание, оказавшееся для нее смертельным.
Зимой девятнадцатого года я часто видел её на Тверском бульваре. Старушка в чёрном, закутанная в вуаль, сидела на скамейке у памятника Пушкину часами, в любую погоду, будто ждала кого-то, кто никогда уже не придёт.
Москва тогда вымерзала изнутри. Дров не было, и люди разбирали заборы, сараи, даже деревянные фонарные столбы. В воздухе висел кисловатый дым. Буржуйки топили чем придётся.
В комнатах держалось градусов шесть, не больше, и дыхание клубилось паром даже у печки. Кто мог, бежал на юг, к теплу и хлебу. По улицам тащили санки с узлами, и под полозьями скрипел грязный, утоптанный снег.
А она приходила на бульвар и сидела у бронзовых ног поэта, пряча озябшие руки в рукава старого пальто.
Кто-то из соседей сказал мне, что это дочь Пушкина. Я не поверил. Какая дочь? Пушкин погиб восемьдесят два года назад, это же история, учебник, бронза.
Но сосед не шутил. Мария Александровна Гартунг, урождённая Пушкина, старшая дочь поэта. Та самая, которую отец в письмах называл «беззубая Пускина», потому что у неё долго не резались зубки. Ей было четыре года, когда его не стало.
И вот она здесь, в голодающей Москве, в восемьдесят шесть лет, совершенно одна.
Однажды я остановился неподалёку, делая вид, что жду кого-то. Смотрел на неё украдкой.
Высокая, прямая, несмотря на возраст. Чёрное платье до пят, чёрная вуаль, из-под которой видны были седые волосы, уложенные по-старинному. Когда она медленно поднималась со скамейки, было заметно, как трудно ей даётся каждое движение. Но спину она держала ровно.
Руки у неё были красивые, тонкие, породистые, с длинными пальцами. Говорили, что у Пушкина были необыкновенные руки, и он сам любил их.
И вот я смотрел на руки его дочери, на эти пальцы, покрасневшие от холода, и думал: это же живая связь с тем временем, когда ещё дышал воздух золотого века.
Подробности я узнал позже.
Жила она в крошечной комнатке, у сестры своей бывшей горничной. Не у родственников, не в приличном доме. У бывшей прислуги, потому что больше некуда было идти.
Сорок один год вдовства, и вот итог.
Муж её, генерал Гартунг, управлял императорскими конными заводами, а потом его ложно обвинили в растрате. Он застрелился прямо на суде, в семьдесят седьмом, оставив записку: ничего не похитил, врагам прощаю.
Потом его оправдали, но кому от этого легче?
С тех пор она жила на пенсию от государя, двести рублей в месяц, снимала меблированную комнату и воспитывала чужих детей, племянников. А когда всё рухнуло, осталась одна.
Та, которую запомнил Толстой
Между прочим, её видел Толстой. В шестьдесят восьмом году, в Туле, в доме генерала Тулубьева, на каком-то вечере.
Ей тогда было тридцать пять, она была ещё хороша собой, хотя и носила траур. Вошла в чёрном кружевном платье, и Толстой, говорят, не мог отвести глаз.
Спросил у хозяйки: кто это? Ему ответили: дочь Пушкина.
И он протянул задумчиво: «Да-а, теперь понимаю, откуда у неё эти арабские завитки на затылке».
Потом он подарил их Анне Карениной. Не характер, не судьбу. Только внешность. Завитки на затылке, нитку жемчуга на шее, эту странную, неправильную красоту.
И вот эта Анна Каренина, эта дочь Пушкина, сидела зимой девятнадцатого года на заснеженной скамейке, и в её русской речи, когда она изредка заговаривала с кем-то, слышался лёгкий французский акцент.
Так говорили в детстве, в тридцатые годы прошлого века, в доме на Фурштатской, где пахло книгами и воском и звучал голос отца.
Тридцать семь дней
Под конец восемнадцатого года кто-то начал хлопотать за неё перед новой властью. Кажется, Луначарский, нарком просвещения.
Человек образованный, он понимал, что значит имя Пушкина. Но понимание и дело, как известно, вещи разные.
Сначала нужно было установить «степень нуждаемости». К ней пришла комиссия. Обследовали комнату с ободранными обоями и железной печкой, от которой тянуло холодом и сыростью. Записали, что пенсионерка в здравом уме и твёрдой памяти. Отметили французский акцент.
Составили бумагу. Бумага пошла наверх.
Двадцать девятого января девятнадцатого года коллегия Наркомпроса приняла решение. Назначить Марии Александровне Гартунг персональную пенсию в тысячу рублей в месяц. Плюс единовременное пособие в две тысячи четыреста.
Всё учтено, всё подписано. Дочь Пушкина будет получать помощь от новой власти, учитывая заслуги её отца перед русской литературой.
Она ждала.
Тридцать семь дней.
Седьмого марта Мария Александровна Гартунг скончалась. Умерла от голода, если называть вещи своими именами. Ей было восемьдесят шесть лет и девять месяцев.
Пенсию она так и не получила. По одним сведениям, успела получить один раз. По другим, не дождалась. Первые деньги пошли на похороны.
Хоронили её в Донском монастыре. Просто, тихо, без оркестра, как когда-то хоронили её несчастного мужа.
После неё осталось немного вещей: баночки от кольдкрема, которым она до последних дней ухаживала за своими руками, и жемчужное ожерелье. То самое, в котором её мать, Наталья Николаевна Гончарова, стояла под венцом с Пушкиным почти девяносто лет назад.
Нитка жемчуга из другого века.
Памятник на Тверском бульваре остался стоять. Бронзовый Пушкин смотрел поверх голов, как смотрел всегда. А скамейка, на которой она сидела в любую погоду, пустовала. Мартовский ветер гнал по бульвару последний снег.
Иногда я думаю об этих тридцати семи днях.
О бумагах, которые шли из кабинета в кабинет, собирая подписи, пока старушка в холодной комнате слабела с каждым часом. О комиссии, которая добросовестно установила «степень нуждаемости» и ушла составлять акт.
О том, что все эти люди тоже голодали, тоже мёрзли, тоже выживали как могли. Время было такое. Страна разваливалась и собиралась заново, и в этом грохоте кто услышит стук сердца восьмидесятишестилетней женщины?
И всё-таки.
Это была дочь Пушкина. «Беззубая Пускина», которую он качал на руках. Та, ради которой он писал, работал, жил. Та, которая восемьдесят два года хранила память о нём и приходила к его памятнику на свидание.
Кто виноват, что она не дожила тридцать семь дней? Бюрократия, которая движется медленнее человеческой жизни? Время, которое не щадит ничьих детей? Голод, который не спрашивает, чья ты дочь?
Историческая справка
Мария Александровна Гартунг (1832–1919) — старшая дочь А.С. Пушкина, фрейлина императрицы. Внешность Марии Александровны послужила прообразом Анны Карениной в романе Л.Н. Толстого. Скончалась в Москве от истощения, не дождавшись назначенной пенсии. Похоронена в Донском монастыре.
Данная публикация — художественный рассказ, базирующийся на изучении исторических источников и личных дневников той эпохи. Мы оживляем историю, чтобы она не превратилась в сухую статистику.