Три года Лена откладывала деньги на дачу. Каждый месяц, как зарплата – сразу двадцатку на отдельный счет. Костя тоже скидывал, когда получал премию. Не всегда, но скидывал.
Началось все с того, что они поехали к Наташке на шашлыки. У Наташки дача в Малаховке – маленькая, кривенькая, забор из профлиста, зато своя. Они сидели вечером на веранде, Наташка разлила вино в разные стаканы, потому что одинаковых у нее не было, и сказала:
– Знаешь, что самое лучшее? Утром встаешь, выходишь на крыльцо, и тишина. Вообще тишина. Только птицы поют.
И Лена тогда поняла, что ей это надо. Не то чтобы она раньше не хотела. Хотела, конечно. Но после Наташкиной веранды это стало не «хотелось бы когда-нибудь», а «все, решено».
Она работала администратором в стоматологии на Бауманской. Приходила к восьми, уходила в семь. Целый день – телефон, запись, пациенты, которые боятся, врачи, которые опаздывают, и Зоя Андреевна на ресепшене, которая пила чай каждые сорок минут и жаловалась на давление.
Лена любила порядок. На работе у нее все было по папочкам, по табличкам, по цветным стикерам. Дома то же самое. Продукты по списку, уборка по субботам, Андрюшка – уроки до шести, потом гулять. Костя смеялся, говорил – ты бы еще график на стену повесила. Лена молчала. График у нее был, только в телефоне.
С дачей она поступила так же. Открыла таблицу в гугле, вписала: сколько есть, сколько нужно, сколько в месяц откладывать, через сколько месяцев наберется. Получилось три года. Ну, три так три. Она не торопилась. Она умела ждать.
По вечерам, когда Костя залипал в телефон на диване, Лена открывала Авито. Это был ее сериал. Участок в Ступино – далеко, но дешево. Домик в Чехове – красивый, но миллион лишнего. Развалюха в Электрогорске – даром не надо. Она листала и листала, как ленту в соц. сети, только вместо чужих завтраков – чужие веранды, грядки и бани.
Иногда она показывала Косте:
– Смотри, какой домик. Голубой. С наличниками.
– Угу, – говорил Костя, не отрываясь от экрана.
– Костя, ты вообще смотришь? – Смотрю. Голубой. Красивый.
Он не то чтобы был против дачи. Он просто не думал про нее. Для него это было что-то из серии «ну ладно, Лена хочет, то будет». Как ремонт в ванной, который он сделал два года назад – не потому что горело, а потому что Лена сказала «надо».
Костя работал прорабом. Руки золотые, голова тоже нормальная, только не в ту сторону иногда поворачивалась. Он мог за выходные переложить плитку в ванной, но забыть купить хлеб, за которым Лена просила три раза. Мог починить кран соседке тете Вале, но дома месяц не менял лампочку в коридоре.
Мама у Кости – Галина Петровна – жила одна в на Щелковской. Звонила каждый день. Иногда два раза. Лена к этому привыкла, как привыкают к будильнику, раздражает, но без него тоже не получится.
Галина Петровна всегда была какая нибудь беда. У нее тек кран. Скрипела дверь. Не работал домофон. Соседи шумели. Батарея холодная. Батарея горячая. Кошка соседская нагадила под дверью. И всегда звонила Косте, и Костя ехал. Лена не возражала, мама есть мама. Только иногда думала: а если бы у нее тоже что-то текло – Костя бы так же сорвался?
В апреле, когда до нужной суммы оставалось совсем чуть-чуть, позвонила Алка. Алка – это не подруга, это знакомая знакомой, из тех, кто вечно в курсе, где что продается.
– Лен! Слушай! Пушкино, шесть соток, домик, все есть. И цена нормальная. Только быстро надо, там уже смотрят.
Лена чуть телефон не выронила.
– Скинь, – сказала она.
Алка скинула. Лена открыла ссылку и замерла.
Домик был небольшой, обшитый вагонкой, выкрашенный в зеленый. Не ядовитый зеленый, а такой, знаете, приглушенный, как бывает у старых деревянных домов, когда краска уже под выгорела. Крыша новая, крыльцо с навесом. Веранда – открытая, с деревянными перилами. На одной фотографии видно: на перилах стоит чашка. Просто чашка, белая, забытая. Кто-то пил чай и оставил.
Участок был ухоженный. Три яблони, кусты смородины вдоль забора, и грядки – ровные, аккуратные. Видно, что тут жили. Не дачники на выходные, а жили по-настоящему.
– Кость, – позвала она вечером. – Иди, покажу.
Он подошел, посмотрел. Потер подбородок.
– Ну ниче, – сказал.
– Ниче?! Ты посмотри, там яблони!
– Вижу. Яблони. И что с ними делать?
– Варенье варить! Компот! Что хочешь!
– Лен, я варенье не ем.
– Я буду есть. И Андрюшка. Нормальное яблочное варенье, не из Пятерочки.
Костя плечами пожал. Варенье его не впечатлило. Его вообще мало что впечатляло, кроме хоккея и маминых пирожков.
Лена написала Алке – берем. Осталось проверить деньги и договориться о просмотре.
Вечером она открыла банковское приложение. И вот тут все остановилось.
На счете было ровно вдвое меньше, чем должно было быть. Лена знала сумму наизусть. Она не могла ошибиться. Она вообще никогда не ошибалась в цифрах.
Она закрыла приложение. Пересчитала в уме. Последний перевод был три недели назад. Все сходилось. До сегодня.
– Костя.
Он сидел на кухне, ел бутерброд с колбасой.
– Мм?
– Где деньги?
– Какие?
– Наши. Которые на дачу. Там половины нет.
Он перестал жевать. Положил бутерброд. Колбаса съехала на тарелку.
– Я маме перевел.
Лена не сразу поняла. Вернее, поняла сразу, но не поверила.
– Что стало быть – маме перевел?
– Ну, у нее трубу прорвало. В ванной. И пол вздулся. Она позвонила, плакала. Говорила, что вода стоит, ламинат вспучился, сантехник заломил цену. Я перевел.
– Половину?
– Ну... да. Там ремонт дорогой вышел.
– Когда?
– Три недели назад.
Три недели. Лена три недели открывала приложение, смотрела на сумму и не замечала, потому что автоматически прибавляла последний перевод и думала, что все нормально. А оказалось – нет.
– Ты мне не сказал.
– Я хотел. Потом.
– Потом – это когда?
Костя молчал. Он всегда молчал, когда не знал, что ответить. Не потому что хитрый, а потому что правда не знал. Он перевел деньги маме и не подумал. Не потому что ему плевать на дачу. Просто мама плакала в трубку, и в его голове это было важнее. Мама плачет – надо помочь. Точка и без вариантов.
– Три года, Костя. Три года я откладывала. Ты знаешь, сколько раз я не купила себе нормальные сапоги? Четыре. Четыре зимы в одних и тех же сапогах. Знаешь, сколько раз я хотела заказать суши и не заказала? Не знаешь, потому что я не говорила. Я просто не заказывала.
– Лен...
– Что – Лен? Ты взял и перевел. Не спросил. Не позвонил. Не написал. Просто – раз, и перевел.
– Мама плакала.
– Все плачут, Кость. Я тоже плачу. Только я это делаю в ванной, чтобы никто не видел.
Он опустил глаза. Колбаса лежала на тарелке, уже подсыхая. Бутерброд так и остался недоеденным.
Три дня они не разговаривали. Лена говорила только по делу – ужин на плите, Андрюшку забери из школы, корм коту кончился. Костя кивал и делал. Он пытался один раз обнять ее перед сном, она повернулась к стене.
На четвертый день позвонила Галина Петровна.
– Леночка! Костик сказал, ты расстроилась! Ну ты что, дочка! Я же не просто так! У меня пол! Ты бы видела!
– Видела, Галина Петровна, – соврала Лена. – Все нормально.
– Я верну! Точно верну! Вот пенсию прибавят и верну!
Лена положила трубку и минуту просто стояла у окна. Пенсию прибавят. Галина Петровна, которая пять лет занимает у соседей сотню до пенсии и всегда забывает, что занимала. Вернет, конечно.
В субботу Лена зашла на Авито. Дача в Пушкино была продана. Статус – «объявление снято». Все. Кто-то другой сейчас стоит на той веранде.
Лена закрыла Авито и минут десять смотрела на экран. Потом открыла Яндекс. И набрала: «горящие туры Турция май».
Она сама не поняла, зачем. Просто набрала. Потом добавила «одна». Стерла. Набрала снова.
Кемер, отель, три звезды, вылет через неделю. Все включено. С балконом. Цена – вот ровно столько, сколько она могла себе позволить, не трогая остаток на счете.
– Я еду в Турцию, – сказала она за ужином.
Костя поднял голову от тарелки.
– Мы едем?
– Нет. Я.
Пауза. Андрюшка посмотрел на маму, потом на папу, потом снова в тарелку. Ему одиннадцать, он уже понимал, когда лучше молчать.
– Лен, ну подожди...
– Я три года подождала, Кость. Хватит.
– А Андрюшка?
– С тобой. Моя мама заберет его в четверг и пятницу. В морозилке котлеты. Не твоей мамы, а нормальные. Коту корм в шкафу, нижняя полка, зеленая пачка. Не бери дорогой, он его не ест.
– Это из-за денег?
– Это из-за всего.
Она купила тур в тот же вечер. Вбила паспортные данные, нажала «оплатить» и почувствовала то, чего не чувствовала три года. Что-то похожее на легкость. Или на злость. Или на то и другое сразу.
Во вторник утром она собирала чемодан. Маленький, на колесиках, с молнией, которая заедала с прошлого отпуска. Прошлый отпуск был четыре года назад, в Анапе, с Костей и Андрюшкой. Они тогда жили в гостевом доме, где горячая вода шла только утром.
В чемодан она положила два купальника, сарафан, шлепки, крем от солнца и книжку. Книжку она начала в январе и застряла на сороковой странице, потому что каждый вечер засыпала после второго абзаца.
Костя стоял в дверях и смотрел.
– Лен. Я не хотел.
– Я знаю.
– Я правда думал, мы потом доберем.
– Я знаю, Кость. Ты всегда так думаешь. Потом.
Молния чемодана заела. Лена дернула, не идет. Дернула сильнее опять никак. Костя подошел, взялся двумя руками, мягко протянул и молния закрылась.
– Спасибо, – сказала Лена.
– Ты вернешься?
– Костя. Неделя. Я еду на неделю. Не в космос.
В такси она смотрела в окно и ни о чем не думала. Вернее, думала, но мысли были мелкие, бытовые: выключила ли утюг, положила ли зарядку, не забыла ли паспорт. Паспорт лежал в сумке, в боковом кармане. Она проверила три раза.
Водитель слушал радио. Какой-то мужик рассказывал, правильно как сажать яблони.
– Главное – осенью, – говорил мужик. – Весной уже поздно.
Лена отвернулась от окна.
В аэропорту она встала в очередь на регистрацию. Перед ней стояла семья: мать, отец, двое детей и чемодан, замотанный пленкой так, что казалось, его готовили к отправке на Марс. Дети дрались из-за телефон. Мать смотрела куда-то поверх голов, как человек, который уже давно смирился.
Телефон завибрировал. Сообщение от Кости: «Купил коту корм. Дорогой. Прости».
Лена хмыкнула. Написала: «Я же сказала, там зеленая пачка. Дорогой он не ест. И маме скажи, пусть вызовет нормального мастера, а не Петровича из третьего подъезда».
Отправила. Подумала. Добавила: «И лампочку в коридоре поменяй, давай уже».
Ответ пришел через минуту: «Ок. Лен, хорошего отдыха. Правда».
Она убрала телефон на дно сумки. Под книжку, под крем, под все. Глубоко.
Очередь продвинулась. Девушка на стойке улыбнулась:
– Место у окна или у прохода?
– У окна.
Лена забрала посадочный и пошла к выходу на посадку. За стеклом стоял самолет, белый, с оранжевым хвостом. Через три часа она будет в другой стране. Одна. Без Кости, без Андрюшки, без Галины Петровны, без Зои Андреевны с ее чаем, без авитовских объявлений и без дачи.
Без дачи.
Она достала телефон, открыла фотографии. Там, в сохраненных, была та самая – зеленый домик, белые наличники, чашка на перилах. Лена посмотрела на нее секунд пять. Потом нажала «удалить».
Телефон спросил: «Вы уверены?»
Лена нажала «да» и пошла на посадку.