Этот покосившийся от времени и жизненных передряг барак на краю микрорайона Индустриальный был как бы символом города. Возведённый на пустыре во времена индустриализации и «подъёма с колен» молодой республики, он пропустил через себя много поколений. Первые обитатели, те, кто его и строил, были люди «разношёрстные»: репрессированные, кулаки, казаки — одним словом, «ссыльные» или «декабристы», ну и «джентльмены удачи», люди лихие, куда ж без них. Строили быстро, на подъёме, чтобы к зиме успеть переселиться из землянок, вырытых неподалёку. Так же рос, как на дрожжах, промышленный комбинат, втягивая в себя, как в воронку, всё больше людей и обрастая всё новыми постройками. Но барак жил своей обособленной жизнью, все перемены и надежды на лучшую жизнь обходили его стороной. «Система коридорная, на двадцать восемь комнаток — всего одна уборная…»
Донской казак Прохор, отмахавший шашкой сначала у Деникина, потом у Будённого и угодивший на пять лет в лагеря, жил в крайней комнате со своей женой Настасьей и двумя сыновьями — Николаем и Пашкой. По причине ранения в Гражданскую и «ударного» труда на строительстве Беломоро-Балтийского канала правая нога Прохора не сгибалась, и ходил он с трудом, припадая на неё и тяжело дыша. Поэтому Прохор был пристроен на лёгкий труд, махал метлой на территории комбината, и жили они на его небольшую зарплату да на Настасьину, работавшую там же прачкой. В комнате напротив проживал Мишка Баламут с супругой своей Ариной и дочкой Адой. Мишка, в миру Мойша, был сыном одесского раввина и то ли греческой, то ли румынской контрабандистки. Круговерть Гражданской и красно-белого террора забрала родителей, и отлично учившийся гимназист Мойша оказался на улице, где прибился к такой же беспризорной компании и приобрёл много «интересных» навыков. Одним из главных — умение изобразить любой документ и подделать любую подпись. Попытка рисовать денежные знаки, правда, закончилась печально, и, оттрубив назначенные ему шесть лет, Мойша — Михаил — остепенился и осел в бараке. Однако же на завод не пошёл, а пристроился где-то в коммунхозе в должности то ли писаря, то ли нарядчика.
— Рожа жидовская! — как иной раз, приняв на грудь, величал его Прохор.
Хотя говорил это без злобы, так, больше для порядка. Мишка, человек был неконфликтный и всегда выручал: на шкалик, если опохмелиться, или курехой делился, не жалея.
— Мало мы вас, порхатых, пороли!
— Ой, раздухарился, атаман! Гляньте на него, граждане! Одна нога пишет, другая зачёркивает! — не оставался в долгу Мишка.
— Кончилось ваше время, псы царёвы!
— Тьфу ты, нехристь обрезанная! — ругнётся в очередной раз Прохор и пойдёт к себе в комнату принять на ход ноги.
Мишка ему компанию не составлял, потому что к спиртному был равнодушен. Всегда больше папиросы предпочитал. Курил редко, да метко. Производил какие-то манипуляции с мундштуком, вытряхивал табак, потом опять его туда забивал. Окутывался дымом пряным и шальным, после чего вид имел задумчивый и одухотворённый. Ещё одной из ярких постоялиц барака была Люська — для своих Люся Неженюся, так её прозвали, наверное, за то, что все пробовали, хвалили, но замуж никто не брал. Хотя и была раньше семья нормальная, муж — снабженец, чеченец Ахмет, любил её больше жизни, но горячая кровь и страсть к играм азартным до добра не довели… Как-то ночью за ним пришли, и поехал Ахметка в края далёкие и холодные, без права переписки. Всё, что было в квартире хорошего, изъяли, да и квартиру саму — в счёт погашения недостачи. А Люське вместе с сыном Русланом пришлось в барак перебраться. Но духом не падала, работала где-то в торговле и со временем обзавелась ещё и двумя дочками — Иркой и Светкой, но уже не пойми от кого. Из «постоянного состава» самым серьёзным был лишь один Арсений Палыч — то ли троцкист, то ли оппортунист, леший их там разберёт, но, оттрубив своё, на партию и правительство обиды не держал, вид имел всегда серьёзный и всё своё свободное время посвящал чтению книг и прессы. Остальные же жильцы были «временного пребывания»: кто недавно освободился и не имел ни кола ни двора, кого за грешки всякие обязали к исправительным работам. Их трудоустраивали и селили в барак, но тяги к ударному труду во благо и во имя никто не испытывал. Пьяные оргии, дым коромыслом, женщины с рихтованными фейсами, полуголодные и одетые кое-как детишки, больше похожие на озлобленных волчат, дополняли картину «равенства и братства». Так и жили. Отношение других жителей микрорайона к барачным и их детям было как к изгоям. Те же не комплексовали и, сбившись в стаю, не давали своих в обиду. Частые облавы НКВД были делом обычным и повседневным: среди ночи выводили из барака матерящихся мужиков, полупьяных баб, шипевших и посылавших проклятия на головы ментам, трущих глаза полусонных детишек, которым объясняли о преимуществе жизни в детдоме. На время наступала тишина и покой, пока не заезжали новые…
.После «зачисток» барак выглядел сиротливо и уныло. Вырванные вместе с замками двери жалобно скрипели, как будто жаловались кому-то на свою судьбу, разбитые окна с остатками занавесок сиротливо смотрели куда-то вдаль, словно надеясь на что-то… Оставшиеся из постоянного состава продолжали жить своей немудрёной жизнью: взрослые — на работу, шкалик — на выходные или вечером, детвора — в школу, после которой находили себе развлечения: шлялись по посёлку, вступали в драку с фабричными, курили папиросы и «толковали за жизнь». Верховодили и были «в авторитете» Пашка, сын Прохора, среди шпаны — «Паха», и Руслан, Люськин, по кличке «Абрек». Они сколотили вокруг себя малолетнее «отрицалово» и «учили жизни». Другой сын Прохора, Колька, напротив, отбился от «правильных пацанов» и пошёл по своей дороге: председатель совета дружины, комсорг класса, отличник и спортсмен, большее время проводивший с книгами и тетрадями и активный участник всех школьных мероприятий и олимпиад. Мать Настасья сыном гордилась, Прохор покашливал в кулак от удовольствия. Пацаны не понимали и не принимали его «увлечений», но не трогали: Пахин брат — это серьёзно! Время шло, пацаны взрослели и уже приударили «по-взрослому» за барачными девчонками. Колька выбрал себе Адку — девочку положительную и круглую отличницу. Пашка с Руськой, соответственно, Ирку и Светку — дочек Люськиных. Две весёлые хохотушки, на учёбе вообще не замороченных, но обожавшие пошляться с пацанами по району. Тучи опять стали сгущаться вокруг: теперь чекисты заходили не за «бродягами» — их как будто и не замечали, — а стали выдёргивать старожилов. Первым счёт открыл Арсений Палыч, когда его вели, он шёл с гордо поднятой головой и смотрел не в пол, а куда-то вдаль… Потом прихватили и Прохора, правда, через неделю он вернулся, но ногу стал приволакивать ещё сильнее, при этом надсадно кашляя. Мишка ушёл «в сопровождении» с ехидной улыбкой, его застекленелые глаза не выражали никаких эмоций, при этом пытался напевать:
За що же мы боролись?
За що же ж мы сражались?
Но, получив пинка от шедшего сзади чекиста с кипой бланков и документов под мышкой, заткнулся. Стаю волчат то же не обошло… Первым уехал Руслан за драку и поножовщину, следом Пашка за кражу из магазина. Повыли, попричитали по-бабьи Люська с Настасьей, но деваться некуда. У одной — сын Колька, надежда и опора, у другой — две девахи, почитай, на выданье. Да и Прохор так рявкнул, что и не по себе стало. Николай успешно сдал экзамены в институт, хотел на инженера, но тяга к языкам и литературе пересилила, и поступил на филолога, где так же успешно занялся общественной работой. Ада подалась в мед, и они иногда пересекались и планировали в дальнейшем… Светка с Иркой после окончания ФЗУ трудились на комбинате так же весело и беззаботно. Да и в бараке то же всё входило в колею: вместе побелили, покрасили, разбили клумбы. Но тут неожиданно, загрохотало с Востока… И вроде наладивший спокойную жизнь барак опять наполнился звоном стаканов, криками, шумом, бахвальством в пьяном угаре:
— Порвём немчуру поганую!!!
И женским, на пределе:
— Куда?! Не пущу!!!
И опять тревожное ожидание, глядящие вдаль с надеждой окна и гнетущая тишина, изредка взрываемая диким, заполошным воем после получения похоронки. Отгремела война, страна в очередной раз, сцепив зубы, начала подниматься в гору. Людям хотелось побыстрее забыть все ужасы лихолетья, и они торопились жить. Годы замелькали, как фонари из окна поезда. Индустриальный расцвёл: добротные пятиэтажки, широкие, освещённые улицы, парк культуры и отдыха. Всюду радостные лица и детский смех. Только вот идущий по улице старик радости не разделял: он внимательно всматривался куда-то, идя на окраину посёлка. Увидев, ускорил шаг, заторопился и стал как вкопанный возле него… Вросшие в землю стены, почерневшая крыша, разрушенные проёмы вместо окон и дверей. Из некоторых уже проросли деревья. Павел Прохорович шагнул внутрь: кучи мусора, пустые бутылки, вырванные гнилые доски на полу — всё говорило о том, что уже много лет здесь люди «не ночевали». Дойдя до крайней комнаты, остановился, закурил. В его жизни было много бараков: унылый лагерный барак, сырые, пропитанные потом и кровью блиндажи и землянки на фронте, где он «штрафбатил». Бараки ударных строек… Но почему он приехал к этому, понять не мог. Вдруг нахлынуло, и как в кинозале начался «показ»: мать Настасья умела в 44-м после похоронки на сына Кольку; отец Прохор в 43-м замерз пьяный в сугробе. С братом как-то пересеклись на войне: тогда, после лихой атаки, штрафников осталось пятнадцать человек от роты. Стоял он, грязный, оборванный и в крови. Неожиданно, как из-под земли, появился «Виллис» из политотдела, впереди вальяжно развалившись сидел полковник, а сзади — капитан, начищенный, румяный, взгляд надменный. Колька???
Но капитан сделал вид, что не узнал, отвернулся... Ну да Бог ему судья. В госпитале придя в себя, увидел вдруг знакомое лицо, черные ехидные глазёнки, волос кучерявый..
— Адка?
— Ну, что, герой, очнулся? Будешь жить, ты теперь в надёжных руках!
Все наговориться никак не могли, вспоминали, смеялись, как дети малые... Интересно, как судьба её сложилась? Шум техники, разговор и топот, отвлекли от воспоминаний.
— Ты бы, отец, ушёл отсюда, сносить будем барак.
Двое в касках, один в белой, деловито осмотрели всё вокруг и двинулись на выход. Павел поплёлся следом. К бараку приближался бульдозер, зловеще рыча. Что то кольнуло в левом боку, когда Паха услышал, то ли вздох, то ли стон... И пошёл, ... не оглядываясь...