Марина купила билеты на последний сеанс случайно — просто ткнула в экран телефона, не глядя, потому что подруга Лена торопила её: «Да бери уже что-нибудь, опаздываем». Билеты оказались на восьмой ряд, места семнадцать и восемнадцать, на французскую комедию, которую Марина не собиралась смотреть. Но Лена сказала, что именно эту — обязательно, что она уже три раза ходила и каждый раз плакала от смеха.
В кинотеатр они приехали за семь минут до начала. Марина пропустила Лену вперёд, остановилась у стойки с попкорном — взяла солёный, маленький стакан, без сахара, потому что от сладкого потом хотелось пить, — и пошла в зал.
Зал был почти полный. Пятница, поздний сеанс, впереди — выходные. Марина шла вдоль ряда, считала кресла, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о чужие сумки, и в этот момент краем глаза увидела что-то знакомое в первом ряду.
Она остановилась.
Первый ряд был пустым — почти. На двух крайних местах, у прохода, сидели двое. Мужчина и женщина. Мужчина сидел прямо, наклонив голову немного вперёд, — так он всегда делал, когда смотрел в телефон. Женщина что-то говорила ему вполголоса. Он кивал. Рука мужчины лежала поверх руки женщины.
Марина знала эту руку. Широкую ладонь, короткие ногти, шрам на указательном пальце — след от велосипедного падения в детстве. Она перевязывала этот палец три года назад, когда Дима готовил ужин и порезался.
Это был Дима.
Её муж.
Лена уже нашла их ряд и оглядывалась, ища Марину взглядом. Марина сделала шаг назад. Попкорн в стакане тихо осыпался.
— Ты чего? — шёпотом спросила Лена, подходя. — Заблудилась?
— Нет, — сказала Марина. — Подожди.
Она смотрела в первый ряд. Женщина рядом с Димой была молодая — Марина не могла разглядеть лица, только профиль, только длинные тёмные волосы, откинутые за плечо. Тонкая шея. Лёгкое платье. Женщина засмеялась чему-то — запрокинула голову, и Дима улыбнулся ей в ответ. Марина знала эту улыбку. Правый уголок рта чуть выше левого. Эту улыбку она видела каждое утро за одиннадцать лет.
— Марин, — позвала Лена тихо. — Что случилось?
— Там мой муж, — сказала Марина.
Лена посмотрела в ту сторону. Помолчала секунду.
— Ты уверена?
— Да.
— Может, это просто похожий человек?
— Лен. — Марина повернулась к ней. — Я одиннадцать лет замужем. Это он.
Лена взяла её за локоть.
— Пойдём отсюда.
— Куда?
— Куда угодно. В буфет. На улицу. Домой.
— Нет, — сказала Марина. — Я куплю билеты на первый ряд.
— Марин, не надо.
— Я хочу посмотреть ей в лицо.
В зале погас свет. Побежали рекламные ролики — громкие, яркие, с машинами и духами. Марина стояла у стены, смотрела в первый ряд. Дима и женщина разговаривали вполголоса. Потом она положила голову ему на плечо. Он не отодвинулся.
— Пойдём сядем, — сказала Лена осторожно. — Сядем и подумаем.
Они нашли свои места. Марина держала стакан с попкорном двумя руками. Пальцы были холодные.
— Он сказал, что работает допоздна, — произнесла она тихо. — Сказал, что у них сдача проекта. До конца недели.
Лена молчала.
— Я ему поверила.
— Ты не могла знать, — сказала Лена.
— Я должна была.
На экране побежали титры фильма. Марина смотрела на первый ряд — видела только силуэты, два тёмных контура на фоне экрана. Они сидели близко. Почти вплотную.
Фильм начался. Марина не слышала ни слова.
Она думала о том, как сегодня утром Дима пил кофе, стоя у окна, и говорил, что к пятнице наконец всё сдадут и можно будет выдохнуть. Она думала о том, что нарезала хлеб для бутербродов, пока он говорил, и кивала, и спросила, хочет ли он ещё кофе. Он сказал — нет, спасибо, я уже опаздываю. И поцеловал её в висок.
Она думала о том, что запах его одеколона ещё остался у неё в памяти — лёгкий, едва уловимый, тот самый, который она когда-то выбрала ему в подарок на день рождения.
В зале смеялись. На экране что-то происходило смешное. Марина не понимала что.
— Мне нужно выйти, — сказала она Лене.
Они вышли в фойе. Там горел свет — яркий, равнодушный. У стойки с попкорном стояла молодая пара, спорила о вкусах — с карамелью или с сыром. Марина прошла мимо них, встала у окна.
— Что ты будешь делать? — спросила Лена.
— Не знаю.
— Хочешь, я зайду в зал и скажу ему, что ты здесь?
— Нет, — быстро сказала Марина. — Нет. Не надо.
— Тогда поехали ко мне. Посидим, поговорим.
— Я хочу подождать, пока они выйдут.
— Зачем?
— Я хочу видеть её лицо, — повторила Марина. — Я хочу понять, кто она.
Лена вздохнула. Они стояли в фойе, пока в зале шёл фильм. Марина пила воду из автомата — холодную, почти безвкусную. Лена молчала рядом, иногда клала руку ей на плечо, и Марина была ей за это благодарна — за то, что не говорила лишнего.
Через полтора часа зал начал выплёскивать людей. Поток голосов, запах попкорна, смех, обрывки разговоров.
Марина встала у стены напротив выхода из зала.
Они вышли одними из последних. Дима что-то говорил — оживлённо, жестикулировал. Женщина смеялась. Сейчас Марина видела её лицо.
Лет двадцать пять, не больше. Красивая — правильно, ровно красивая, как с обложки. Тёмные глаза, яркая помада, платье в мелкий цветочный принт. Она взяла Диму под руку.
Марина сделала шаг вперёд.
— Дима.
Он услышал не сразу. Повернулся — и увидел её. Улыбка сошла с его лица медленно, как вода уходит в песок.
— Марина, — сказал он.
Голос был ровный. Марина отметила это про себя — что голос ровный. Что он не побледнел, не растерялся видимо. Только замер на долю секунды.
— Привет, — сказала Марина.
— Привет.
Они смотрели друг на друга. Женщина рядом с Димой чуть отступила — инстинктивно. Она всё поняла.
— Это кто? — спросила Марина. — Коллега?
— Марина, — начал он.
— Коллега? — повторила она. — Ты держишь коллег за руку в кино?
Он молчал.
— Меня зовут Вика, — сказала женщина тихо.
Марина посмотрела на неё. Вика не опускала глаза — это Марина отметила. Стояла прямо, смотрела.
— Вы давно знакомы? — спросила Марина.
— Марин, давай не здесь, — сказал Дима.
— А где? Дома? — Она почувствовала, как голос у неё чуть качнулся, и взяла себя в руки. — Ты же сегодня работал допоздна. Сдача проекта, ты сказал.
— Я понимаю, как это выглядит.
— Как это выглядит? — переспросила Марина. — Дима. Ты держал её за руку. Я видела.
— Восемь месяцев, — сказала вдруг Вика.
Марина повернулась к ней.
— Что?
— Восемь месяцев, — повторила Вика. — Вы спросили, давно ли мы знакомы.
— Вика, — резко сказал Дима.
— Нет. — Вика качнула головой. — Она имеет право знать.
— Восемь месяцев, — произнесла Марина медленно. Она считала. Август, сентябрь, октябрь... Октябрь — это когда они ездили на Байкал. Вместе. Он взял отпуск, они плыли на катере, она фотографировала горы над водой, а он стоял рядом, обнимал её за плечи. Ноябрь — это его день рождения, она пекла торт, позвала друзей. Декабрь — Новый год. Они встречали вдвоём, тихо, с бокалами у ёлки. — Восемь месяцев, — повторила она. — Это с августа.
Дима молчал.
— Ты был со мной на Байкале, — сказала она. — Мы плыли на катере.
— Марина...
— Ты обнимал меня. Ты говорил, что это лучший отпуск в твоей жизни.
— Марин, пожалуйста.
— Не называй меня так. — Голос у неё был ровный. Она сама удивилась — ровный, почти спокойный. Внутри было что-то горячее и тихое одновременно, как угли. — Пожалуйста, не называй меня так сейчас.
Лена подошла ближе — встала рядом, чуть позади.
— Ты любишь её? — спросила Марина.
Дима не ответил сразу. И это уже был ответ.
— Понятно, — сказала Марина.
— Это не то, что ты думаешь, — начал он.
— Дима. — Она посмотрела на него. — Что именно не то? Что ты восемь месяцев лгал мне? Что ты держишь её за руку в кино и смеёшься? Что именно?
Он закрыл глаза на секунду.
— Я хотел тебе сказать. Я собирался.
— Когда?
— Скоро.
— Скоро, — повторила она. — Через месяц? Через год? Когда именно, Дима?
— Марина, я не хотел тебя обидеть.
Она засмеялась. Сама не ожидала — просто вырвалось. Короткий, странный смех.
— Не хотел обидеть. Ты лгал мне восемь месяцев. Каждый день. Каждое утро ты пил кофе и лгал. Ты уходил на работу и лгал. Ты звонил мне и лгал. Ты не хотел меня обидеть. — Она замолчала. — Ты просто трус.
Вика смотрела в сторону.
— Вика, — сказала Марина. Та повернулась. — Вы знали, что он женат?
Пауза.
— Да, — сказала Вика тихо.
— Хорошо, — сказала Марина. — Хорошо, что вы честны. Хоть кто-то.
Она взяла сумку — она всё это время держала сумку в руках, не замечая. Повернулась к Лене.
— Поехали.
— Марина, — сказал Дима.
Она не остановилась. Шла к выходу, мимо стойки с попкорном, мимо кассы, мимо стеклянных дверей. Лена шла рядом, молча. На улице был тёплый майский вечер — тополиный пух плыл в воздухе, где-то играла музыка.
Марина остановилась у ступенек. Постояла.
— Дышать, — сказала она.
— Да, — сказала Лена.
— Просто дышать.
Они сели на скамейку у кинотеатра. Лена достала из сумки термос — всегда носила с собой — и молча налила чай. Марина взяла стакан, обхватила ладонями. Тепло шло через пластик.
— Восемь месяцев, — сказала Марина.
— Да.
— Я ничего не замечала.
— Ты доверяла ему.
— Это одно и то же — не замечать и доверять?
Лена подумала.
— Нет. Это разное.
Марина пила чай. По улице шли люди, смеялись, торопились. Обычная пятничная ночь.
— Что мне теперь делать? — спросила она.
— Сегодня — ничего. Сегодня просто побыть.
— Он придёт домой.
— Поедешь ко мне.
— Мне нужны вещи.
— Завтра. Всё завтра. — Лена накрыла её руку своей. — Сегодня ты просто сидишь здесь и дышишь.
Марина смотрела на тополиный пух — он кружился в свете фонаря, медленно, невесомо.
— Я думала, у нас всё хорошо, — сказала она. — Мы не ругались. Ну, бывало, конечно, по мелочи. Но по-настоящему — нет. Я думала, что у нас нормально.
— Может, он просто не умел говорить, — осторожно предположила Лена.
— Говорить? Говорить о чём? — Марина покачала головой. — Если бы ему было плохо, если бы он хотел уйти — почему не сказать? Я взрослый человек. Я бы поняла.
— Люди не всегда умеют говорить правду.
— Люди лгут, когда им удобно, — сказала Марина. — Это не трудность с коммуникацией. Это выбор.
Лена молчала.
— Восемь месяцев, — повторила Марина в третий раз. Она не могла перестать. Это было как заноза. — Байкал. Новый год. Его день рождения. Всё это время.
— Марин, не казни себя.
— Я не себя казню. Я просто... — Она остановилась. — Я хочу понять, что было настоящим.
— Ты была настоящей. Твои одиннадцать лет были настоящими.
— А его?
Лена не ответила.
Марина допила чай. Поставила стакан на скамейку, смотрела на него — на пластиковый стакан, белый, с синей полоской. Ничего особенного. Просто стакан.
— Ты знаешь, что смешно, — сказала она. — Я же не хотела в кино сегодня. Я устала, хотела дома посидеть. Ты позвонила, я согласилась только потому, что неудобно было отказывать.
— Марин...
— Нет, я не виню тебя. Я просто говорю. Если бы не ты, я бы так и не узнала. Ещё какое-то время.
— Может, лучше бы не узнала сейчас.
— Нет, — сказала Марина. — Нет. Лучше знать.
Она поднялась. Одёрнула куртку.
— Поехали к тебе.
— Точно?
— Точно. И захвати термос — у тебя ещё чай остался.
Лена улыбнулась — осторожно, чуть-чуть.
— Остался.
— Тогда поехали.
Они шли к машине. Тополиный пух летел следом — белый, лёгкий, ни к чему не привязанный.
* * *
Они просидели у Лены до полуночи. Лена открыла вино — одну бутылку, красное, кисловатое, которое стояло у неё в шкафу с прошлого Нового года. Марина выпила бокал, потом ещё половину. Не для того, чтобы заглушить — просто потому что хотелось чего-то тёплого и чуть горького.
— Расскажи мне про неё, — попросила Лена.
— Про кого?
— Про Вику.
Марина подумала.
— Молодая. Красивая. — Она покрутила бокал. — Смелая. Я имею в виду — она смотрела мне в глаза. Не отводила.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Наверное, хорошо. По крайней мере, честно.
— Он её любит?
Марина вспомнила, как он молчал на её вопрос. Как молчание растянулось на секунду — и всё в этой секунде было уже ответом.
— Думаю, да, — сказала она. — Или что-то в этом роде. Во всяком случае, достаточно, чтобы восемь месяцев водить в кино и держать за руку.
— А ты его любишь?
Марина замолчала. Это был правильный вопрос — и она не была готова к нему. Она думала — сейчас, в эту минуту, пока Лена смотрела на неё — и не находила ответа сразу. Это тоже было что-то говорящее.
— Я любила то, что думала, что знаю, — сказала она наконец. — Человека, которому доверяла. Которого придумала, наверное. — Она пожала плечами. — А настоящего Диму — того, который умеет лгать восемь месяцев и при этом пить кофе по утрам и целовать в висок — этого человека я не знаю.
— Может, он сам не знал, что так умеет.
— Может. — Марина поставила бокал. — Но это не делает меня виноватой.
— Нет, конечно нет.
— Я всё время думаю: что я сделала не так? Где пропустила? Была недостаточно внимательной, недостаточно интересной? — Она покачала головой. — И сама себя останавливаю. Потому что это ловушка. Это его выбор, не мой провал.
— Правильно думаешь.
— Разумом — правильно. — Марина усмехнулась. — Но что-то внутри всё равно перебирает. Август, сентябрь, октябрь... Что было в августе? Мы поссорились из-за дачи — он не хотел ехать к его родителям, я настояла. Может, тогда? — Она остановила себя. — Нет. Это опять ловушка.
— Да.
— Он взрослый человек. Он мог сказать. Мог прийти и сказать: Марина, я несчастен, я хочу уйти. И я бы... — Она остановилась. — Не знаю, что бы я сделала. Но у меня было бы право выбора. Он забрал это право.
Лена молчала. Наполнила её бокал чуть-чуть — на самое дно.
— Ты сильная, — сказала она тихо.
— Я не сильная. Я просто в шоке ещё. Настоящее придёт потом.
— Когда придёт — звони.
— Обязательно. — Марина накрыла её руку своей. — Лен, ты хорошая подруга.
— Ты тоже.
— Я редко тебе говорю это.
— Я знаю. Ты не умеешь говорить это вслух. — Лена улыбнулась. — Зато ты всегда приезжаешь, когда нужно. Без лишних слов. Просто приезжаешь.
Марина кивнула. Это правда — она умела быть рядом. Просто быть, молча, надёжно. Дима всегда говорил, что это её лучшее качество. «Ты не болтаешь попусту, — говорил он. — Ты просто есть».
Она подумала об этом — и убрала от себя.
— Всё, — сказала она. — Хватит про него. Расскажи мне что-нибудь другое.
— Что?
— Что угодно. Про работу. Про кота. Как там твой Персик?
Лена засмеялась — настоящим смехом.
— Персик вчера съел мои наушники.
— Снова?
— Снова. Третья пара за год.
— Это он от скуки?
— Это он от вредности. Он делает это только тогда, когда я долго не обращаю на него внимания.
— Умный кот.
— Слишком умный. — Лена налила себе вина. — Вот скажи — зачем заводить животное, которое умнее тебя?
— Чтобы не заскучать.
— Логично.
Они просидели ещё час — говорили ни о чём, о Персике и наушниках, о Лениной работе, о том, что нужно съездить куда-нибудь вместе летом, как обещали уже три года подряд. Марина слушала и думала: вот так надо. Просто говорить. Просто быть. Не думать об августе и не перебирать месяцы.
Персик вышел откуда-то — рыжий, большой, с видом человека, которого незаслуженно разбудили. Прыгнул к Марине на колени, потоптался, лёг.
Марина положила руку ему на спину. Тепло.
— Он тебя любит, — сказала Лена. — Он к чужим не идёт.
— Тогда я польщена.
— Ты должна быть польщена. Он не идёт даже к моей маме.
Персик мурчал. Марина гладила его и смотрела в стену — туда, где висела фотография: Лена на каком-то море, смеётся, щурится от солнца. Беззаботная, лёгкая.
«Можно быть такой», — подумала Марина. Не сейчас, конечно. Но когда-нибудь.
* * *
Дима позвонил в половине двенадцатого. Марина сидела у Лены на кухне, пила уже третью кружку чая — они давно перешли с термоса на обычный чайник — и смотрела в окно. За окном была тёмная улица, редкие огни.
Телефон завибрировал на столе. Марина посмотрела на экран. «Дима».
— Возьмёшь? — спросила Лена.
— Да.
Она взяла трубку.
— Слушаю.
— Марина. — Голос у него был тихий. — Ты где?
— У Лены.
— Хорошо. — Пауза. — Я дома.
— Я знаю.
— Нам нужно поговорить.
— Да, — согласилась она. — Нужно. Но не сегодня.
— Марина...
— Дима. Не сегодня. — Она говорила спокойно. Сама себе удивлялась — спокойно. — Я останусь у Лены. Завтра приеду за вещами.
— За какими вещами?
— За своими.
Молчание.
— Марина, давай поговорим. Я могу всё объяснить.
— Ты не можешь объяснить восемь месяцев лжи, Дима. Таких объяснений не бывает. — Она помолчала. — Я не злюсь. Честно. Я просто очень устала сегодня.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Ты должен был думать об этом восемь месяцев назад.
— Марина, я люблю тебя.
Она закрыла глаза. Подождала. Открыла.
— Знаешь, раньше эти слова значили для меня очень много, — сказала она. — А сейчас я слышу их и думаю: на каком сеансе вы были с ней сегодня? Ты покупал ей попкорн? Ты держал её за руку и при этом думал обо мне?
— Это нечестно.
— Да. Нечестно. — Пауза. — Спокойной ночи, Дима.
Она положила трубку. Поставила телефон на стол. Лена смотрела на неё — молча, осторожно.
— Нормально? — спросила она.
— Нормально, — сказала Марина.
— Что ты будешь делать?
— Сейчас — спать. — Марина потянулась. — У тебя есть запасная зубная щётка?
— Найдём.
— Тогда всё в порядке. — Она встала, отнесла кружку к раковине. — Лен. Спасибо.
— За что?
— За то, что позвала в кино.
Лена посмотрела на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Лучше сейчас, чем ещё через восемь месяцев.
* * *
Утром Марина проснулась рано — в шесть, как всегда. Лена спала. Квартира была тихая, незнакомая, с чужим запахом чужих стен — не плохим, просто другим.
Марина лежала и смотрела в потолок.
Она ждала, когда придёт боль — настоящая, острая. Ждала слёз, ждала того ощущения, когда земля уходит из-под ног. Но было что-то другое. Тихое и странно устойчивое. Как будто она стояла на берегу, а волна уже прошла, и теперь под ногами — мокрый песок, плотный, надёжный.
Она взяла телефон. Посмотрела на экран — три пропущенных от Димы, одно сообщение. Открывать не стала.
Вместо этого написала маме: «Мам, привет. Ты не спишь ещё?»
Мама ответила через минуту: «Встала уже, поливаю цветы. Что случилось?»
Марина улыбнулась. Мама всегда чувствовала.
«Ничего страшного. Просто хочу приехать на выходных. Можно?»
«Конечно можно. Я пирог испеку».
«С яблоками?»
«С яблоками».
Марина положила телефон. Посмотрела в окно — там была синяя рань, первый свет, ещё без солнца. Воробьи где-то галдели.
Она думала о маминой кухне — маленькой, тёплой, с жёлтыми занавесками. О запахе яблочного пирога. О том, как мама ставит перед ней тарелку и садится напротив, и ничего не спрашивает — просто сидит рядом, пьёт чай, и этого достаточно.
Одиннадцать лет. Это большой кусок жизни. Она не знала пока, как с ним быть — с этим куском. Что с ним делать. Куда его положить.
Но она знала, что испеки мама пирог, это будет хорошо.
Она встала тихо, чтобы не разбудить Лену. Прошла на кухню, нашла чайник, поставила воду.
За окном светало. Тополиный пух, оставшийся с вечера, лежал вдоль тротуара — белый, неподвижный. Ветра не было.
Марина ждала, пока закипит чайник.
Думала о том, что сегодня заберёт вещи. Не много — только то, что точно её. Документы, ноутбук, книги с верхней полки, фотографию с Байкала — нет, фотографию не надо, пусть остаётся. Пусть он смотрит.
Чайник закипел.
Она налила воду в кружку, бросила пакетик — простой чёрный, без изысков. Взяла кружку, встала у окна.
По улице шёл мужчина с собакой — лабрадор, золотистый, трусил рядом, помахивал хвостом. Мужчина что-то говорил ему — тихо, себе под нос.
Марина смотрела на них и пила чай.
Где-то за домами поднималось солнце — она не видела его ещё, но видела, как светлеет небо. Из тёмно-синего в серое, из серого в белёсое, из белёсого — в первый, едва заметный розовый.
Лена вышла из комнаты — растрёпанная, в большой футболке.
— Ты уже встала? — удивилась она.
— Давно.
— Как ты?
Марина подумала.
— Нормально, — сказала она.
— Правда?
— Правда. — Она посмотрела в окно. — Лен, ты веришь, что можно начать сначала?
— В каком смысле?
— Ну вот так. С чистого листа. В сорок лет.
Лена немного помолчала. Потом подошла, встала рядом, тоже посмотрела в окно.
— Я думаю, что в сорок лет это даже легче, — сказала она. — Потому что уже знаешь, чего не хочешь.
Марина кивнула.
— Это да.
За окном розовело небо. По улице прошла женщина с коляской — быстро, целенаправленно, куда-то торопилась. Воробьи не умолкали.
— Ты хочешь есть? — спросила Лена.
— Хочу.
— Яичница?
— Яичница.
— Тогда садись. — Лена пошла к холодильнику. — И расскажи мне, что ты будешь делать дальше. По шагам. Мне кажется, тебе нужно это проговорить вслух.
Марина взяла стул, села за стол.
— Сначала пирог с яблоками, — сказала она. — К маме поеду. А дальше — посмотрим.
Лена достала яйца из холодильника. Усмехнулась.
— Хороший план.
— Мне кажется, да.
На сковородке зашипело масло. Запах пошёл по кухне — простой, домашний. За окном окончательно рассвело.
Марина сидела, пила чай, слушала, как Лена что-то говорит — не вслушивалась, просто слышала голос, живой и рядом.
Лена выложила яичницу на две тарелки, поставила хлеб, нашла в холодильнике ломтик сыра, который был уже почти на исходе.
— Вот всё, что у меня есть.
— Это больше, чем нужно.
Они ели молча. Персик крутился под столом, просил своей доли — Лена отломила кусочек хлеба, бросила. Он понюхал и ушёл с оскорблённым видом.
— Я сегодня вечером поеду, — сказала Марина.
— Сначала к нему?
— Да. За вещами.
— Хочешь, поеду с тобой?
Марина подумала.
— Нет. Это нужно сделать самой.
— Ты уверена?
— Да. — Она промокнула тарелку хлебом. — Лен, он не сделает мне ничего плохого. Он просто — растерянный человек, который не умеет говорить правду. Это не опасно. Это просто... грустно.
— Ты его жалеешь?
— Немного. — Марина удивилась, сказав это вслух. — Странно, да? Но — немного. Он столько времени тратил на ложь. На прятки. Это же тяжело — всё время держать в голове две жизни. Не завидую.
— Некоторые умудряются.
— Да. Только какой ценой.
Они убрали посуду. Лена ушла в душ. Марина осталась на кухне, открыла ноутбук — нашла расписание поездов до маминого города. Суббота, утренний рейс, шесть часов в пути. В воскресенье вечером — обратно.
Она купила билет. Тот самый рефлекс: принять решение — сделать — не откладывать.
Потом открыла сообщение от Димы — всё-таки открыла. Он написал: «Прости меня. Я не хотел, чтобы так получилось».
Она смотрела на эти слова долго. Потом закрыла.
Ничего отвечать не стала. Не потому что злилась. Просто потому что не знала ещё, что сказать. Слова придут потом — спокойные, нужные, правильные. Сейчас их не было.
Она закрыла ноутбук. Взяла телефон и написала маме: «Буду завтра утром. Встречать не надо, сама доеду».
Мама ответила через минуту: «Знаю, знаю. Всё равно встречу».
Марина улыбнулась. Мама всегда встречала. Сколько ни говори — не надо, всё равно стояла у платформы в своём синем пальто с большой сумкой, в которой обязательно что-нибудь было — термос с кофе, домашние пирожки, яблоки с дачи.
Персик вернулся на кухню, прыгнул на стул рядом. Посмотрел на неё.
— Ты меня понимаешь? — спросила Марина.
Персик моргнул.
— Ясно.
* * *
Первый ряд. Его рука поверх её руки. Правый уголок рта выше левого.
Марина думала об этом по дороге к дому — сидела в такси, смотрела в окно на субботний город, ещё сонный, ещё не расшевелившийся. Дворники с мётлами, первые покупатели у открывающихся магазинов, кто-то выгуливал овчарку.
Восемь месяцев.
Она складывала их, как карточки. Август — Байкал. Сентябрь — его день рождения, она делала торт с карамелью, он сказал, что это лучший торт в его жизни. Октябрь — родительский вечер в школе у племянницы, они ездили вместе, потом пили чай у сестры. Ноябрь — они поругались из-за ерунды, из-за того, кто забыл оплатить коммуналку, потом помирились в тот же вечер. Декабрь — Новый год. Январь — она болела, грипп, он приносил ей лекарства и чай с лимоном, сидел рядом, пока она дремала.
Всё это было. Всё это было настоящим — её часть. Его часть, может, и нет. Но её — да.
Она не будет вычёркивать эти одиннадцать лет. Они случились. В них было хорошее. Много хорошего. Это нельзя отнять и не нужно пытаться — потому что если начать отнимать, то отнимешь и у себя.
Такси остановилось у подъезда.
Она вышла. Постояла у двери. Достала ключи.
Дима открыл сам, раньше, чем она позвонила, — видимо, слышал лифт. Стоял в дверях, небритый, в том же свитере, что вчера. Выглядел так, как выглядит человек, который не спал.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Зайдёшь?
— Ненадолго. За вещами.
Он отступил в сторону. Она прошла в коридор. Всё было на местах — вешалка с куртками, полка для обуви, зеркало. Одиннадцать лет этого коридора.
Она прошла в комнату. Достала сумку — большую, дорожную. Начала складывать.
Дима стоял в дверях.
— Марина.
— Подожди, — сказала она. — Дай мне собраться. Потом поговорим.
Он замолчал. Она складывала — аккуратно, без спешки. Документы. Ноутбук. Несколько книг — те, что точно её, с её именем на первой странице, подаренные. Свитер, купленный ещё до замужества. Маленькие вещи, которые говорят: вот что моё.
Фотографию с Байкала она взяла в руки. Подержала. Положила обратно.
— Что ты хочешь сделать? — спросил Дима, когда она вышла в коридор с сумкой.
— В смысле?
— Ты уходишь совсем?
Марина поставила сумку. Посмотрела на него.
— Дима. Ты восемь месяцев был с другой женщиной. Ты лгал мне каждый день. Что ты ожидаешь от меня сейчас?
— Я не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, чего ожидать. Я не знаю, чего хочу.
— Вот это честно, — сказала она. — Наконец-то.
— Марина...
— Нет, я серьёзно. Это первое честное, что ты мне сказал за долгое время. «Не знаю». — Она подняла сумку. — Подумай. У тебя будет время. А я пока у мамы.
— Ты надолго?
— На выходные. А дальше — посмотрю.
Она шла к двери. Он не останавливал.
— Мне жаль, — сказал он тихо, когда она была уже в дверях.
Она остановилась. Не обернулась.
— Мне тоже, — сказала она. — Искренне.
И закрыла дверь.
* * *
Поезд отходил в девять утра. Марина купила кофе на вокзале — в бумажном стакане, горячий, без сахара — и нашла своё место у окна.
Вагон заполнялся медленно. Семья с детьми, молодой мужчина с рюкзаком, пожилая женщина с огромной сумкой-баулом. Обычные люди, обычная суббота.
Поезд тронулся.
Марина смотрела в окно — как платформа уплывает назад, как город редеет, как появляются сначала окраины, потом пустыри, потом поля. Майские поля, зелёные, с первой свежей зеленью.
Она думала о том, что будет дальше. Не сейчас — сейчас было рано загадывать, слишком мало прошло времени. Но где-то там, за горизонтом этих дней, что-то было. Новая квартира — она давно хотела свою, отдельную. Работа — хорошая, у неё была хорошая работа, она справлялась. Подруги. Мама. Всё это — её. Всё это никуда не делось.
За окном проносились берёзы — белые стволы, молодая листва.
Марина вспомнила, как в детстве ездила с мамой к бабушке — долго, часа четыре, она смотрела в окно и считала берёзы. Мама сидела рядом, читала книгу, иногда давала ей печенье из пакета — то, круглое, с дырочкой. Марина считала берёзы и ела печенье, и это было совершенным счастьем — простым, тёплым, ни в чём не сомневающимся.
Она не знала тогда, что жизнь будет сложнее. Но она не знала и того, что будет крепче, чем думает.
Телефон завибрировал. Она посмотрела — незнакомый номер. Не взяла.
Потом пришло сообщение от Лены: «Как ты?»
Марина написала: «В поезде. Всё нормально».
«Правда нормально?»
«Правда».
Помолчала. Написала ещё: «Спасибо за вчера. За всё».
Лена прислала в ответ сердечко. Потом написала: «Персик тебя спрашивает».
Марина улыбнулась.
За окном летели поля. Небо было высокое, синее, с белыми облаками — медленными, неторопливыми. Тополиного пуха здесь не было — рано ещё, здесь другой климат.
Она допила кофе. Убрала стакан. Откинулась на спинку кресла.
Первый ряд. Его рука поверх её руки.
Всё это было вчера. Вчера — уже прошлое.
А сейчас — берёзы, синее небо, шесть часов пути.
И мама на платформе в синем пальто, с термосом.
И пирог с яблоками.
Марина закрыла глаза.