Самая глупая боевая операция в Афганистане. Я уже много прошел. Обстрелы, подрывы всякие. Высокогорья как на первых боевых не было. В наш район прислали ДШБ. Не знаю, и не хочу знать зачем. Идите лесом знатоки. Бой ДШБ, год не помню, кажется восемьдесят пятый, или весна восемьдесят шестого. Возле Суруби широко известен в узких кругах. Нового и тайного не собираюсь открывать. Зачем надо было платить такую большую цену? Не знаю! Начальство не чудаки, это упыри. Их дети страдают от болезней. А что? Не надо было чужих детишек на смерть посылать! Все вернется, только не при вашей жизни. И не надо удивляться болезням ваших внуков и бездетности ваших детей. Как мальчиков на смерть посылать, заметьте чужих мальчиков, это героизм, все начальники ордена получили. Смерть роду – закономерный исход.
Послали. Их там окружили и стали методично выстреливать. У мальчиков патроны закончились. Командир на себя огонь гаубиц вызвал, вряд ли с рядовыми посоветовался. Вечером пошли их выносить оттуда. Мимо этих гаубиц прошел. Расчеты, такие деловые, потные торсы, снаряды и прочую «фигитень» в стволы суют. С деловым видом. Все такие прям воины-воины. Гаубица как жахнет, пыль столбом, а где-то тела мальчишек, типа солдат, «ра-аз» и нет. И мы мимо гаубиц туда пошли. Оказывается, батальон построили и только добровольцев взяли. Я-то не ходил на построение никогда, мне нельзя, у меня тонкая душевная организация, она построения не выносит. Доктор пришел и сказал: - «Комбат приказал тебе, иди!» Я и пошел. Когда, уже после узнал, что вся наша банда из добровольцев, один я по приказу, доктора придушить хотел. Урод! Чего сам-то не пошел?
Быстрым маршем по долинам и по взгорьям. В полной темноте, пока луна не взошла. Горки не высокие, но частые. По пути двое шлангами прикинуться решили. Болезнь себе выдумали. Как санинструктор батальона я их избил. Болезни прошли.
Разок в памперсы наложил, с мамочкой попрощался. Растяжку волосами задел. Хорошо темно было. А к утру пятно на моих штанах высохло и с кровью перемешалось. Так-то вы первые кто знает эту страшную тайну. До сего момента никому об этом не говорил. Сослуживцам сказал, ранило меня, не приставайте. В армии главное: правильно соврать, первому. Кто первый соврал, тот и прав. Всегда говорил: солдат из меня как из говна снаряд. У меня тонкая душевная организация. Нельзя меня в караул, дублировать лай караульной собаки не умею. И самое обидное: не растяжка это была, проволока от ПТУРС-а! Вот не везет, так не везет.
Пришли. Мальчики там раненые, перевязал в темноте. Шин проволочных на всех не хватило. Кого без шины с переломленными косточками на плащ-палатке спускали. «Обрубочки» то же собирали и складывали. Луна светит, видно все. Духи рядом, орут, что мы «русские свиньи» воевать не умеем. Без акцента орут. На одно тело в горах надо восемь человек освобожденных от пулеметов и БК. И прочей железной дряни. Стволы минометные, АГС, треноги, плиты. Народу мало, понимаете. Невозможно все и всех перенести. Меня как санинструктора от несения раненых освободили, но железа навесили. С тех пол оружие-то и ненавижу. С тех пор в караул-то и не хожу. Бегать только пришлось, верх-вниз, вниз-верх. Кому больно было я укольчики делал. На всех не хватило. Потому как не положено санинструктору уколов обезболивающих много давать. Только доктору можно. "Докторенышь"-то не пошел с нами, меня послал, и тюбиков не дал дополнительных.
К рассвету спустились. До брони надо было идти. Сел я на попу свою обкаканную и горько заплакал, мимо меня солдатики шлепают, других солдатиков в плащ-палатках несут. На меня никто не смотрит. А я встать не могу, ноги отнялись. В жопу меня ранило, в темноте, и от переживаний-то, и не почувствовал. Тонкая душевная организация. Тело было молодое, здоровое и от мыслей свободное. Доплелся до брони. Мальчик, кому шины не хватило, по дороге стопу потерял, правую, как сейчас помню. Его, как только на броню положили, так он и умер. Тихо умер, никто и не заметил. Только глазки забыл закрыть. Он из ДШБ был, я его не знаю. К своим пошел. Сел на крышу БТР-а, ноги в квадратный люк опустил. А там пленные афганцы сидят. Сидят, и головы их лысые прямо среди моих ног. Бил я их. Сильно бил. Головы стукались между собой как фарфоровые кувшины. А я бил и бил. Всю дорогу до батальона бил. Не плакал. После этого душа моя уснула. Проснулась лет через двадцать после того.
Мне девятнадцать лет было. Примерно в сорок лет душа вернулась. Так, что дел у меня сейчас невпроворот. Двадцать лет жизни потерял. Понимаете, с моей тонкой душевной организацией и слабым задним местом, пришлось мне врачом работать. И не удивительно, что мозг у меня больной сильно. И плевать мне на многие вещи. И к начальникам у меня должок есть. Отдать надобно. Душевно больной я. Простите.
