ЛЕГКОСТЬ, МУДРОСТИ СЕСТРА.
В МИР кино Шпаликов вошел легко и свободно. И остался в нем одной из «звезд»: свет от нее ощутим и сегодня, струящийся, теплый, радужный и грустный, как его поэзия. Остались его сценарии, пьесы, фильмы, стихи и песни, неопубликованные рукописи. И еще осталась легенда. Легенда о Геннадии Шпаликове. О нем пишут, вспоминая, Евгений Габрилович, Павел Финн, Сергей Соловьев... Приближая его к нам, они не рассеивают, а укрепляют легенду.
Бывают крылья у художников, Портных и железнодорожников, Но лишь художники открыли, Как прорастают эти крылья...
«Застава Ильича». Политехнический. Со сцены мог читать свои стихи и Геннадий Шпаликов, поэт. «Застава Ильича», «Я шагаю по Москве», «Ты и я», «Я родом из детства», «Пой песню, поэт», «Жил-был Козявин», «Стеклянная гармоника» — ему везло с режиссерами. Марлен Хуциев, Георгий Данелия. Лариса Шепитько, Виктор Туров, Сергей Урусевский, Андрей Хржановский ставили фильмы по его сценариям. Есть и «авторский кинематограф» Шпаликова — «Долгая счастливая жизнь», картина с заложенной уже в названии иронией, светлой, горькой и печальной.
Первая учебная работа написана им в девятнадцать лет. Небольшой рассказ под названием «Человек умер», видимо, и тогда вызывал неоднозначную реакцию, ибо сюжетом служила собственная смерть. Шутка, розыгрыш, игра с чертом или действительно предчувствие, предвидение? Сегодня это читать просто страшно.
«Доска объявлений. К ней в беспорядке приколоты кусочки бумаги. Кривые, дрожащие буквы... Буквы складываются в слова. «Верните будильник людям из общежития!», «Потерял штаны в библиотеке. Не смешно. Штаны спортивные. У кого есть совесть — передайте на 1-й актерский». В самом низу — листок, вырванный из тетради. Он обрамлен неровной чернильной рамкой, вроде траурной. Делали ее от руки и второпях: «Деканат сценарного факультета с грустью сообщает, что на днях добровольно ушел из жизни ШПАЛИКОВ ГЕННАДИЙ. Его тело лежит в Большом просмотровом зале. Вход строго по студенческим билетам. Доступ в 6 часов, вынос тела — в 7. После выноса будет просмотр нового художественного фильма!!!»
Возле доски объявлений — несколько человек. Они что-то жуют. Голоса — совсем спокойные.
— Как это его угораздило?
— Говорят, повесился.
— Повесился?
— Ага, в уборной.
— Некинематографично. Лучше бы с моста или под поезд. Представляешь, какие ракурсы?!».
В жизни были и взлеты, и падения, и прыжки с моста, и многое другое. И все кончилось — петлей. В тридцать семь лет.
Есть у Шпаликова такое короткое стихотворение «Утро»:
Не верю ни в бога, ни в черта, Ни в благо, ни в сатану, А верю я безотчетно В нелепую эту страну.
Она, чем нелепей, тем ближе, Она, то ли совесть и бред, Но вижу, я вижу, я вижу. Как будто бы автопортрет.
Неисповедимые подчас пути приводят в кино одержимых любовью к нему. И каждому в нем уготована своя судьба. Из биографических сведений: Шпаликов Геннадий Федорович родился за четыре года до начала Великой Отечественной в городе Сегеже Карело-Финской автономной республики, окончил суворовское училище в Киеве, был курсантом Училища имени Верховного Совета РСФСР. Защитил диплом во ВГИКе в 1964 году сценарием «Я шагаю по Москве» (по уже вышедшему на экраны фильму).
В 1956-м — переломном для нашего общества — ему было девятнадцать, он как раз поступал во ВГИК. В 1974-м его не стало.
Смена вех становится все ощутимее, отчетливее, она начинает осознаваться. И Шпаликов, как это ни печально, остается художником «того периода», олицетворяя свет шестидесятых, противостоя семидесятым. До нас, сегодняшних, донесет Высоцкий смысл многих личных драм: «Безвременье вливало водку в нас». И безвременье рождало героев «Отпуска в сентябре» («Утиной охоты»), «В четверг и больше никогда», «Полетов во сне и наяву», «Осеннего марафона». Разные грани одного явления совмещались и рождали тот же эффект, что и знаменитый кубик Рубика: кубик вертели в руках — и пропадали талантливые люди, оплачивая векселя времени. Спивались, становились слабыми, безвольными, все легче шли на компромиссы. Другие, наоборот, становились жестче, злее, циничнее. Время сжимало, ломало, комкало.
Метафора Данелии — бег по кругу. Замкнутому кругу. И, если пойти дальше, можно вернуться к забытому старому: бег затылок в затылок друг другу. Но это уже гримаса прошедших десятилетий. Шестидесятые годы. Мое поколение еще недавно романтизировало их. И не только потому, что они связаны с детством. Была оттепель (прочно укрепилась эта метафора, отражавшая атмосферу перемен), даже еще детьми ее ощущали, чувствовали. И когда слушали Окуджаву, Галича, Высоцкого. Впитывали... Правду, искренность, боль и надежду — все, что было в этих песнях, далеких от лозунгов и митингов.
И когда смотрели фильмы и Шпаликова — Данелия, Шпаликова—Хуциева. Осознавали многие вещи все же, вероятно, позже. Во все времена были рукописи, которые ложились в стол. Но в последние десятилетия столы оказались уж очень вместительными: вмещающими само время — правду о нем, истину. И теперь шестидесятые во многом теряют свой ностальгически-романтический ореол. Не так все было просто и в них.
Но откуда на сердце Вдруг такая тоска? Жизнь уходит сквозь пальцы Желтой горстью песка...
В который раз перечитываешь сценарии Шпаликова, пересматриваешь его фильмы и с первых же строк-кадров подпадаешь под удивительное обаяние автора, завораживает легкость его пера, поэтически тонкое восприятие людей, природы, всего окружающего. «Я шагаю по Москве» — безоблачные, веселые и чуть грустные новеллы из жизни очень молодых людей, как бы парящие над бытом. Но впечатление обманчиво. Такой же легкой по языку, стилю, такой же поэтичной будет и история нелепой нескладной и притягательно конкретной семейной жизни уборщицы Ани Сидоркиной, не со зла, по случайности даже, из-за пьянки засадившей своего мужа-слесаря в тюрьму, и их маленькой самостоятельной дочки Ксени — героев «Прыг- скок, обвалился потолок».
Прыг-скок, и обваливается-потолок, а вместе с ним и жизнь. Но отчетлива легкая поступь героини — через быт, прозаический, бедный, унижающий. Какая уж, казалось бы, поэзия?! А летит снег в комнату, и стоит на балконе Аня Сидоркина почти голая под этим снегом с шальным от счастья лицом. Быт увиден глазами поэта. И в нем главное -— то, ради чего все же стоит жить,— одухотворенность самых простых вещей, взаимосвязь их, гармония.
Наступает другое время, и на экране — другие краски. В рубежном по-своему фильме «Маленькая Вера» все — враздрызг, через скрежет металла, и все — заведомая обреченность. И там, и тут — социальное осмысление нашей жизни. При всей акварельности, воздушности письма в «Заставе» сегодня именно социальность выходит на первый план. Очень часто всплывает в памяти кадр с полуоткрытой форточкой, и звучит, именно звучит капель. И радостный голос — по телефону; «,...—Да нет, ничего не случилось, вот дурак. Ты послушай, как все капает! Форточку открой... Ну да, капает!..
...Тишина была наполнена звонкими ударами капель. Где-то на улице сорвалась тяжелая сосулька и, грохнувшись о тротуар, раскрошилась вдребезги». Для меня эта оттепель в предрассветный час ощутима физически и генетически. Это та самая хрущевская оттепель, когда возвращались люди из лагерей, и этим людям возвращали доброе имя.
« — Ты знаешь,— негромко сказал Сергей,— я вот тут как-то подумал и понял, что я, например, совершенно правильный человек. Я работаю, собираюсь в институт, принимаю участие в общественной жизни. Я агитатор.
— Так ты простой советский человек».
«Простой советский человек». Какое содержание вкладывается в это столь привычное, отдающее очередным лозунгом сочетание? А ведь и принята была лозунговость содержания. В «Заставе Ильича» шло разрушение стереотипа. Очеловечивалось, оживлялось, одушевлялось все то, что и должно было быть живым. Но процесс этот происходил и в искусстве, и в жизни. И он не был однозначным. Картина — очень точный портрет эпохи 60-х, и она стала составной частью нашего духовного опыта. Художник, подобно барометру, чутко реагирует на любую перемену погоды, изменение давления.
На барометре— «пасмурно», и — слякоть в душе, не оставляет чувство одиночества. От ненастья скрываются в домах, засиживаясь в разговорах на кухне до утра. Бредут в пивные. И очень тянет уехать. В путь-дорогу. Куда-нибудь. И на палитре — картины частной жизни.
Обожал я снегопад, Разговоры невпопад, Тары-бары-растабары, И знакомства наугад.
Мироощущение — вот основное в сценариях Шпаликова. Мечта о гармонии человеческих отношений остается мечтой. «Долгая счастливая жизнь» — эта история несостоявшейся любви напоминает эскиз. Сюжетная незавершенность входит в замысел художника, для него важна атмосфера произведения. Смена состояний героев часто передается через изменения в природе. В этом сказывается дар, близкий импрессионистам. В «Заставе Ильича» запоминаются детали-ощущения: внезапно рассыпавшиеся, разбежавшиеся по асфальту яблоки, летящие листья, не падающие, a именно летящие, как снег, как брызги воды. Или — «трамвай... полупустой, насквозь освещенный солнцем».
Или — начало «Долгой счастливой жизни»: мокрое ночное шоссе. Двойные отражения в стеклах автобуса. Гитарный перебор. Девушка, танцующая твист на стоге сена. Жующий лось. Капли дождя на стекле. Дворники, ритмично стирающие эти капли. За этими картинками экспозиции — состояние героини, полное душевного спокойствия. Оно как бы зависит от природы. Меняется, как воздух: из осеннего он превращается в зимний, морозный. А наутро тает снег, выпавший в ночь. Вместо с ним исчезают и надежды.
У Шпаликова герои всегда отличались контактностью. они были открыты миру (вспомним «Я шагаю по Москве»). В них не было отчужденности, какой-то потерянности поколения, эти черты отчетливо проявятся в «Ты и я». Шпаликов отдавал героям свои мысли, поступки (и герой его прыгал с моста, и безрассудный по житейской логике этот поступок был сродни безумному душевному порыву). Менялось время, менялся автор, изменились и герои. Было то общее во времени и судьбе поколения, что давало возможность строить сюжет в «Ты и я», исследуя Душу, испытываемую раздвоением. Последний сценарий Шпаликова «Девочка Надя, чего тебе надо?» пролежал долго, прежде чем его опубликовали. И таким образом он сразу окунулся в купель перестройки—в контекст сегодняшнего дня и современного кинематографа. Когда читала его, я словно видела фильм, где на первый план выступает гражданственность самосознания, где поэтическое мировосприятие героини и автора как бы контрастно картине социальной реальности.
Самосожжение героини (и столь необычной, заметим, героини: девочка Надя, как нежно и ласково называет ее автор, Надежда Смолина — кандидат в депутаты Верховного Совета СССР, токарь, волжанка, жена, мать — все весомо и значимо в этих характеристиках) воспринимается не в бытовом смысле. Ее образ восходит к традициям мифотворческим, к Жанне Д’Арк. И образ городской свалки, на которой она сгорает, неоднозначен. В ассоциативном ряду всех ближе распутинский «Пожар». Но почему-то перед глазами вспыхивает другой пожар, совсем другой. Пожар в ночи как итог бессмысленности жизни. Жизни во вред себе и другим. Пожар души — в «Теме», но эта ассоциация — как другая сторона медали.
Мне кажется верным прочтение сценария П. Финном, который увидел на свалке не «девочку Надю», а ...Шпаликова. «Миг остался, некогда думать и рассчитывать. Только бы успеть облить все бензином... Сжечь, выжечь проклятое дерьмо. Привлечь внимание людей...»
...Несколько лет назад на вечере памяти Шпаликова читали его стихи. И некоторые из них повторялись еще и еще, пелись под гитару, как песни. Звучали лучше-хуже, не это было главным — не конкурс чтецов. Для каждого какое-то одно стало единственным и необходимым. В строках тех—душа поэта.
Как блеск звезды,
Как дым костра,
Вошла ты в русский стих беспечно, Шутя, играя и навечно, О, легкость, мудрости сестра.
Надежда ПАБАУСКАЯ.
О ЧЕМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ