Южная ночь не принесла прохлады. Она была тяжелой, душной и черной, как деготь. Я подскочила на кровати, и мой собственный крик еще секунду вибрировал в раскаленном воздухе комнаты.
— Папе плохо... — прохрипела я, хватая ртом пустоту.
Сердце колотилось о ребра, словно пойманная птица. Санаторий, белые стены, мерный шум моря за окном — все это казалось фальшивым, декорацией, за которой скрывалось нечто первобытное и злое. Между мной и домом лежали тысячи километров, но я кожей чувствовала: там, в темноте, что-то происходит.
— Что случилось? — мама приподнялась, ее лицо в лунном свете выглядело мертвенно-бледным. — Спи, это просто кошмар.
— Нет, мама. С ним беда. Я видела.
— Глупости, — отрезала она, но в голосе проскользнула тень сомнения. — Он выписался из больницы неделю назад. Врачи сказали, всё заживает идеально. Откуда взяться беде?
Я закрыла глаза, и видение накрыло меня с новой силой.
Это было не просто болото. Это была бескрайняя, пульсирующая равнина, заполненная не водой, а густым, кипящим гноем. Отвратительный, сладковато-гнилостный запах забивал легкие, вызывая рвотные позывы. Небо над топью имело цвет застарелого синяка.
Через эту бездну было перекинуто единственное бревно — склизкое, почерневшее от времени. Мы шли по нему «гуськом». Папа впереди, я за ним. Тишина стояла такая, что было слышно, как лопаются пузыри внизу.
Вдруг бревно под ним дрогнуло. Папа не просто поскользнулся — его словно потянули за ногу. Он рухнул в зеленую жижу с глухим хлюпаньем. Поверхность болота сомкнулась над его головой, а затем он вынырнул, и в его глазах я увидела не просто испуг, а первобытный ужас перед тем, что там, на дне, схватило его.
— Помоги... — его голос не был криком. Это был свистящий, булькающий шепот, который заполнил всё моё сознание. — Помоги мне...
Его рука, судорожно скрюченная, на мгновение показалась над поверхностью, прежде чем вязкая слизь окончательно затянула его вглубь.
— Позвони ему прямо сейчас, — мой голос дрожал. — Пожалуйста.
Мама покачала головой, глядя на светящиеся цифры часов: 01:30.
— В такую рань? Он спит. Обещаю, наберу утром. Давай, засыпай.
Но сон не шел. Я лежала в темноте, и мне казалось, что стены комнаты пахнут той самой болотной гнилью. Я чувствовала, как невидимая нить, связывающая нас, натягивается до предела и начинает рваться.
Утром мама набрала номер. Папа ответил сразу. Он бодрился, шутил, но я слышала: его дыхание было тяжелым, прерывистым, словно он говорил через силу. Как только он передал трубку сестре, Маше, мама ушла в коридор, плотно прикрыв дверь.
— Маша, что с отцом? Говори правду.
Тишина на том конце провода была тяжелее свинца. Послышался скрип половиц, хлопок двери — сестра явно пряталась, чтобы папа не услышал.
— Как ты узнала? — прошептала она, и в ее голосе я услышала эхо своего ночного кошмара. — Он запретил говорить... Врачи занесли инфекцию во время операции на носу. Внутри всё... гниет. Запах ужасный, Мам. У него лихорадка, почти сорок, он бредит. Он просто лежит и шепчет, что тонет.
Маму будто ударило током. В ней проснулась та яростная энергия, которая всегда проявлялась в моменты истинной опасности. Она выхватила трубку, требуя позвать папу, и ее крик разнесся по всему номеру:
— Какие «само пройдет»?! Ты понимаешь, что у тебя сепсис в шаге от мозга? Пей антибиотики! Сейчас же вызывай скорую, или я сама прилечу и заставлю тебя лечь под капельницу!
Меня колотило. Слизь из моего сна не была метафорой — она пожирала его изнутри, прямо за переносицей, невидимая и смертоносная. Та же самая субстанция, тот же запах смерти, который я ощущала на губах во сне.
Когда мы вернулись, папа уже стоял на ногах. Лицо осунулось, глаза запали, но он улыбался. Антибиотики успели вовремя — инфекция отступила буквально в последний момент, когда врачи уже всерьез опасались за его жизнь.
Мама гладила меня по голове, повторяя:
— Ты спасла его. Если бы не твой сон, он бы так и молчал, пока не стало быслишком поздно.
Но я не чувствовала облегчения. По ночам, когда в доме становится слишком тихо, мне всё еще чудится тот сладковатый запах гнили. Я знаю: то болото никуда не исчезло. Оно просто ждет, когда бревно под нашими ногами снова дрогнет.