Зеркала никогда не были для меня просто предметом интерьера. В их холодной, ртутной глубине всегда чудилась какая-то вязкая, чужеродная жизнь, текущая по своим пугающим законам. Подростком я часами просиживала у старого бабушкиного трюмо, выстраивая створки так, чтобы образовался бесконечный зеркальный коридор. Я всматривалась в эту анфису уходящих в никуда комнат, пока пространство не начинало вибрировать, а грань между мирами не становилась тонкой и прозрачной, как лед в начале зимы.
В то душное, грозовое лето город тонул во тьме — затяжные грозы обрывали провода, погружая наши панельные дома в первобытный мрак. Старики шептали, что в такие ночи нельзя тревожить стекло: когда гаснет электрический свет, старые зеркала «просыпаются» и начинают всасывать в себя остатки реальности.
Я не верила. С юношеским вызовом я взяла тяжелый отцовский фонарик и направилась к трюмо, стоявшему в самом темном углу квартиры.
Я зажгла фонарь. Резкий, хирургически холодный луч вспорол темноту, многократно отражаясь в боковых створках. Я принялась водить лучом из стороны в сторону, любуясь тем, как в зеркальной анфисе рождаются и умирают тысячи световых вспышек.
Но внезапно воздух в комнате стал густым и липким. Мое дыхание превратилось в сизый пар, хотя на улице стояла тридцатиградусная жара. Тишина стала абсолютной — исчез даже далекий шум дождя за окном.
Я почувствовала взгляд. Он не был направлен в спину — он шел из самой глубины серебристой глади, из десятого или двадцатого отражения в коридоре. Тяжелый, голодный, почти осязаемый. Медленно, преодолевая парализующий холод, я подняла фонарь выше.
Вместо моего испуганного лица на меня смотрело Оно.
Это была лишь грубая, издевательская пародия на человеческий облик. Серая, пергаментная кожа плотно обтягивала острые, выпирающие кости черепа. Рот, лишенный губ, был растянут в неестественной, слишком широкой ухмылке, обнажающей ряды мелких, пожелтевших зубов. Но страшнее всего были глаза — огромные, бездонные провалы, в которых вместо зрачков пульсировала багровая, первородная мгла.
Я хотела закричать, но горло словно залили раскаленным свинцом. Мои конечности окаменели, превратившись в чугунные гири. Тварь в зеркале не просто стояла — она начала выламываться из плоскости.
Я заметила, что мои собственные руки в отражении живут своей жизнью: пока я в ужасе сжимала фонарь, мое зеркальное «я» медленно тянуло пальцы к собственным глазам, чтобы выколоть их.
— «Отче наш, Иже еси на небесех...» — беззвучно, одними губами зашептала я, цепляясь за обрывки бабушкиных уроков.
В ответ на молитву существо издало звук, от которого зазвенели стекла — низкое, утробное рычание, вибрирующее прямо в моих костях. Лицо существа начало плавиться. Человеческие черты потекли вниз, как восковая маска, обнажая морду зверя с вытянутой челюстью.
Стекло не треснуло — оно стало жидким, пошедшим рябью, как поверхность ртути. Из этой серебристой жижи начали прорастать костлявые пальцы с длинными, загнутыми когтями. Они тянулись не к моему отражению, а ко мне, в мою комнату, преодолевая невидимый барьер между светом и тенью.
В тот миг, когда ледяной кончик когтя коснулся моей яремной вены, в доме с оглушительным щелчком вспыхнул свет.
Реальность вернулась мгновенно, ударив по глазам. Тварь исчезла. Я стояла перед обычным старым трюмо, сжимая в дрожащей руке погасший фонарик. Из зеркала на меня смотрела бледная девушка с расширенными от ужаса зрачками.
Я тяжело дышала, пытаясь убедить себя, что это была лишь галлюцинация, игра воображения и теней. Но когда я подошла к зеркалу ближе, чтобы вытереть холодный пот, я замерла.
На поверхности стекла, именно там, где только что находилось лицо существа, расплывалось жирное, несмываемое пятно, напоминающее отпечаток разлагающейся плоти. А на моей шее — я видела это отчетливо — медленно проступали четыре синюшных пятна, оставленных чьими-то длинными, нечеловеческими пальцами.
С тех пор я уяснила несколько правил:
Зеркала — это не окна, это двери, которые открываются только в одну сторону.
Никогда не направляйте искусственный свет в «зеркальный коридор» — вы подсвечиваете дорогу тем, кто ждет в конце пути.
Если вам кажется, что ваше отражение моргнуло позже вас — уходите из комнаты. Немедленно.
Прошло много лет, но в моем доме нет ни одного зеркала, которое не было бы занавешено плотной тканью после захода солнца. Потому что я знаю: та сторона запомнила вкус моего страха и до сих пор ждет, когда в моей комнате снова погаснет свет.