Эту историю я слышал от деда. Когда он вспоминал те события, его голос всегда становился тихим, а рука непроизвольно тянулась перекрестить окно, даже если на дворе стояло засушливое лето. Далее — с его слов.
«Морозы в тот год стояли такие, что птицы на лету замерзали. Земля трескалась, как сухое дерево, а ночи были черные, выстуженные. Мы с бабкой твоей тогда в колхозе надрывались. К вечеру доползешь до избы — и одна мысль: печь раскочегарить так, чтобы кирпичи светились.
Перед самым Крещением дело было. В доме жара, а за окном вьюга воет, словно сотня голодных псов. Перед сном я решил затянуться самокруткой. На крыльцо соваться — самоубийство, так что я форточку толкнул. В лицо сразу пахнуло не просто холодом, а чем-то сырым, затхлым, будто из открытой могилы. Докурил, а форточку закрывать до конца не стал: накинул крючок, но щель оставил — думал, за ночь еще разок встану дым пустить.
То была моя первая ошибка.
Проснулся я около двух часов ночи. Но не от холода. Звук был такой, будто в кухне кто-то огромный и нескладный швыряет об пол чугунные сковороды. Грохот, звон битой керамики и… странное, утробное чавканье.
Взял я кочергу, вышел в сени. Сердце в ребра колотит, как птица в клетке. Щелкнул выключателем — пусто. Лампочка тусклая, мигает, тени по углам прыгают. Гляжу: вся посуда на полках стоит, ровненько так, чинно. Тишина мертвая. Только форточка моя приоткрытая ледяным языком шевелит. Я сплюнул, выругался на домового и снова прикрыл створку. Но внутри уже поселился холод, который никакая печь не вытравит.
Утром бабка закричала так, что я с лавки свалился. Вбегаю на кухню и застываю.
Всё, что ночью казалось целым, было превращено в труху. Тарелки не просто разбиты — они в пыль стерты. Поленья, которые я с вечера аккуратно сложил, были разбросаны по полу и — что самое жуткое — на них виднелись следы зубов. Глубокие такие борозды в сырой древесине.
Но самое страшное мы нашли в мешке с мукой. Посреди белого поля лежали черные зловонные катышки, похожие на козий помет, только пахли они серой и гнилью. А на подоконнике, прямо в инее, отчетливо отпечатался след. Маленький, раздвоенный… копытце.
«В Крещенскую ночь грань истончается, — шептала потом соседка-знахарка, крестясь на углы. — Если дверь не заперта, а окно не ознаменовано крестом, то не гость к вам придет, а Хозяин Пустоты. Он греться не лезет, он жертву присматривает».
Через месяц бабки не стало. Была крепкая, румяная — и вдруг угасла за одну ночь. Врачи говорили «сердце», а я видел, как она перед смертью на ту самую форточку смотрела с ужасом. На шее у нее, когда обмывали, я заметил странное пятно, точь-в-точь как тот след на муке.
Дед замолчал и посмотрел на окно. За стеклом сгущались сумерки.
«Не оставляй окна открытыми, внучок. Особенно когда лед на реке крестом прорубают. Тьма только и ждет, чтобы кто-нибудь забыл накинуть крючок».