Этот город умеет прятать свои шрамы за свежевыкрашенными фасадами. Мы с Сергеем, ослеплённые статусом молодожёнов, клюнули на безупречный вариант: сталинка с высокими потолками, окна в тихий двор с пустой детской площадкой и цена — подозрительно низкая, словно само жильё умоляло, чтобы в него кто-то вошёл.
Радость новоселья испарилась на третью ночь.
Я проснулась от звука, который не должен был существовать в пустой квартире: мягкий, влажный шлепок босых ног по линолеуму. Шлепок... пауза... хлюпанье. Словно кто-то волочил за собой тяжелую, намокшую ткань. Воздух в спальне вдруг стал ледяным, а из щели под дверью потянуло приторно-сладким запахом лилий, смешанным с чем-то кислым, напоминающим сырой подвал.
Дверь в кухню была приоткрыта. В проёме, залитом мертвенным светом уличного фонаря, застыло нечто. Это был женский силуэт, но его пропорции казались надломленными. На ней было подвенечное платье, серое от пыли и липкое от какой-то тёмной влаги, которая тяжёлыми каплями срывалась с подола.
Когда она медленно — со звуком ломающихся сухих веток — обернулась, я увидела не лицо, а белую маску отчаяния. Глазницы были затянуты мутной пленкой, а вместо рта зиял темный провал. Она не пошла ко мне — она поплыла, выбрасывая вперёд руки, с которых лохмотьями свисала кожа.
Я захлопнула дверь, чувствуя, как дерево содрогнулось от мягкого, глухого удара с той стороны. Бум. Бум. Бум. Словно кто-то бился о дверь головой.
— Серёжа! Там кто-то есть! — мой крик сорвался на хрип.
Муж, вооружившись тяжёлой табуреткой, ушёл проверять коридор. Его не было слишком долго — казалось, вечность. Когда он вернулся, его улыбка была натянутой, а зрачки расширены настолько, что радужки почти не было видно.
— Тебе показалось, милая. Просто тени от дерева, — сказал он, но я заметила, как его пальцы судорожно сжимают дерево табурета.
Наутро маска спокойствия сползла и с него. Из ванной Сергей вылетел бледный, как полотно. Его трясло.
— Там... в зеркале... — прошептал он, вытирая лицо. — Я намылился, открыл глаза, а за спиной, в отражении, стояла она. Я чувствовал её дыхание на затылке. Пахнет застоявшейся водой и железом. Кровью, Маша. Свежей кровью.
Вечером мы заперлись в спальне. Страх стал осязаемым, он заполнил комнату, как тяжёлый газ. Мы не включали свет, надеясь стать невидимыми. В полночь это началось. Сначала — робкое царапанье по дереву. Скреб-скреб. Словно кто-то пытался войти, не имея ногтей, работая голыми костями.
— Ты слышишь? — я сжала руку мужа так, что затрещали суставы.
— Да, — выдохнул он.
Скрежет сменился неистовым грохотом. Дверная ручка заходила ходуном, металл стонал под чьим-то безумным напором. Из-за двери донесся звук, от которого мои волосы встали дыбом: булькающий, захлебывающийся шепот, пытающийся произнести слово «Да-а-а...» Словно невеста перед алтарем, чьё горло забито водой.
— Хватит! — Сергей рывком распахнул замок.
В коридоре не было никого. Только на пороге, прямо у его ног, расплывалось огромное мокрое пятно. И в этой луже лежало несколько бусинок искусственного жемчуга, оторванных от свадебного платья, и клок длинных черных волос, покрытых липкой слизью.
Мы съехали через неделю, бросив часть вещей — я не хотела забирать с собой запах той квартиры. Спустя месяц я случайно столкнулась с бывшей соседкой, сухопарой старухой, которая раньше всегда отводила взгляд при встрече.
— Уехали всё-таки? — прошамкала она. — И правильно. Она ведь не успокоится. Она ждала своего часа, когда её жених бросил прямо перед венчанием. Она надела всё лучшее, залезла в ванну и... вскрыла вены так глубоко, что руки почти отвалились. Кровь хлестала до самого потолка. Она так хотела семью, что теперь ищет её в каждом, кто входит в ту дверь.
Идя домой к мужу, я вдруг почувствовала странный холод в области шеи. Я коснулась воротника своей куртки и замерла. Между пальцами зажалась тонкая, серая нитка от кружева, пахнущая гнилой водой и формалином.
Я поняла: она не осталась в той квартире. Ей не нужны были стены. Ей нужны были мы.