Семья Маши и Валеры Поляковых была из тех, про которые принято говорить «обычная нормальная семья». Ни хуже и ни лучше других.
Познакомились они в двадцать с небольшим, поженились. Сразу же родился Кирилл, чуть позже Соня. Купили двушку в спальном районе.
Валера работал в компании торгующей стройматериалами, Маша вела отчетность в небольшой фирме, по вечерам готовила ужин, проверяла у детей уроки. По выходным выбирались в торговый центр или в парк, если погода позволяла.
Двенадцать лет брака срок приличный, за который люди успевают и друг к другу привыкнуть и накопить с десяток обид, которые никогда не обсуждались вслух. По крайней мере, Маше всегда казалось, что у них именно так: не идеально, но крепко, надёжно. Кириллу почти двенадцать, он учился в седьмом классе и терпеть не мог, когда его называли мальчиком, потому что считал себя почти взрослым мужчиной. Соне исполнилось восемь, она заканчивала второй класс, ходила в кружок рисования и каждое воскресенье пекла с мамой печенье, вырезая формочками звёздочек и сердечек.
Всё перевернулось в один обычный вторник, когда Маша пришла после работы, упала на диван и поняла, что сил нет совершенно ни на что, даже чайник вскипятить, даже раздеться. Хочется просто лежать и смотреть в потолок, и чтобы никто не трогал, не требовал приготовить ужин.
Она списала это на обычную усталость: крутишься как белка в колесе, организм имеет право на слабость. Но слабость не прошла ни через два дня, ни через неделю, а к ней добавилась какая-то странная тянущая боль, которую сначала Маша игнорировала, потом начала принимать обезболивающее. А когда таблетки перестали помогать, уже и муж заметил, что она ходит согнувшись и лицо у неё серое с каким-то землистым оттенком.
— Маш, сходи к врачу, — сказал Валера тогда. — Найди нормального гинеколога.
Гинеколог сначала ничего страшного не увидела, сказала про возможное воспаление, выписала свечи и велела прийти на контроль через месяц. Через месяц боль только усилилась, и врач, уже нахмурившись, отправила на УЗИ, а потом на МРТ. Потом началось бесконечное хождение по кабинетам, которое запоминается не по дням, а по результатам анализов: вот тут хороший показатель, а вот тут уже не очень.
Диагноз поставили через два с половиной месяца, в конце ноября, когда за окном уже лежал первый снег. Рак шейки матки, стадия операбельный, с благоприятным прогнозом — так сказал врач, молодой ещё онколог с внимательными глазами, который говорил с Машей как с разумным человеком, не сюсюкая и не пугая, но и не обещая лишнего.
— Химиотерапия, потом операция, потом ещё несколько курсов, — перечислил он, глядя в её карту. — Шансы высокие, на такой стадии мы вылечиваем больше восьмидесяти процентов пациентов. Но придётся потерпеть, будет тяжело, готовьте близких, помощь понадобится серьёзная.
Маша вышла из кабинета и села на пластиковый стул в коридоре, тупо глядя на плакат с надписью «Ранняя диагностика спасает жизни». Она позвонила мужу, сказала одним предложением: «Рак, но говорят, что вылечат». В трубке повисла тишина секунд на десять — очень длинных, тяжёлых десять секунд, за которые в голове могло пронестись всё что угодно.
— Ну, если вылечат, значит, всё нормально, — наконец произнёс Валера. — Я заеду в аптеку, куплю всё, что надо, ты мне список потом скинешь. Как операция, когда?
До операции Маше предстояло пройти три курса химиотерапии, чтобы уменьшить опухоль перед хирургическим вмешательством. Первый курс она перенесла почти бодро, даже шутила, что организм у неё, как у космонавта, и вообще это всё не страшнее тяжёлого гриппа. На втором курсе её вывернуло наизнанку так, что она три дня не могла встать с постели, и Валера пришёл к ней в спальню с таким лицом, будто его самого тошнит от одного вида её страданий. Он принёс суп из пакета, поставил на тумбочку и сказал:
— Маш, ну ты держись, правда. Я не могу тебя каждый день вот так вот... Слушай, я Кирилла на карате записал, надо будет возить по средам и пятницам. У тебя получится или нет?
У неё не получалось. Ей с трудом удавалось дойти до туалета, о том, чтобы сесть за руль и везти двенадцатилетнего пацана на карате, не могло быть и речи. Тогда это всё взяла на себя сестра Валеры, Лена, которая жила в соседнем районе и работала в детской библиотеке. Она приезжала три раза в неделю, забирала Кирилла из школы, везла на тренировку, потом привозила домой, заодно забегала в магазин за хлебом и молоком. Соню пока забирала соседка снизу, тётя Галя, пожилая одинокая женщина, которая возила девочку на автобусе до школы и обратно, отказываясь брать деньги.
Третий курс химиотерапии Маша запомнила как сплошную чёрную череду дней, в которой перемежались только два состояния: либо её рвёт, либо она лежит и с ужасом ждёт, когда её вырвет снова. Волосы начали выпадать на второй неделе после первого курса, но тогда это были просто отдельные прядки на расчёске, а сейчас они лезли клочьями, забивали слив в душе, оставались на подушке целыми спутанными комьями. Кирилл, увидев это, зашёл к ней в комнату, прикусил губу, чтобы не заплакать, и спросил:
— Мам, ты умрёшь, да? Ты мне правду скажи, я уже большой.
Маша тогда разрыдалась. Её двенадцатилетний сын стоит с таким лицом, с каким мужики в фильмах про войну идут в последнюю атаку, а она не может ему соврать, но и правду сказать тоже не может.
— Нет, Кирюша, я не умру, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Меня вылечат, просто надо потерпеть. Вылечат, понял?
Он кивнул, но по глазам было видно, что не поверил.
Операция прошла успешно, это были первые хорошие новости за долгое время. Опухоль удалили полностью, границы чистые, метастазов нет, теперь оставалось только закрепить результат ещё двумя курсами химиотерапии и пройти лучевую. Организм, однако, уже отказывался сражаться с таким же энтузиазмом: Маша похудела с нормальных пятидесяти восьми до сорока семи килограммов, смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из зеркала глядела какая-то старуха с запавшими щеками, тёмными кругами под глазами и бабушкиным платком на голом черепе. Ей было тридцать четыре года, она выглядела на все пятьдесят пять.
Валера, тем временем, понемногу превращался из мужа в некоего квартиранта, который появлялся дома только чтобы переночевать. Он просто уставал от её болезни, от запаха лекарств в квартире. От того, что в холодильнике теперь лежали не его любимые сосиски с пивом, а бесконечные бульоны и протёртые супы для ослабленного организма. От того, что жена уже не встречала его с улыбкой и вопросом «как прошел день?», а лежала в кровати, пахла больницей.
Как-то вечером, когда Маша вернулась после очередного сеанса лучевой терапии, Валера напряженно сидел в кресле и ждал ее.
— Маш, нам надо поговорить.
— Ну давай, — ответила она.
— Мне тяжело, — выдохнул Валера, и по тому, как он это выдохнул, стало понятно, что он и правда чувствует себя несчастным, обманутым, загнанным в угол. — Ты пойми, я не железный. Я работаю с утра до ночи, таскаю детей, таскаю тебя по больницам, за квартиру платить надо, за машину. Я устал, Машка. Я просто устал, как собака, и у меня нет никакой жизни. Совсем никакой.
— А у меня, думаешь, есть? — тихо спросила Маша. — Я, Валера, уже полгода как не живу, я существую. И в туалет сама сходить не могу, мне страшно из дома выходить, потому что я без парика выгляжу как чучело огородное.
— Вот видишь, — подхватил Валера, на удивление быстро перехватив её слова как подтверждение своей правоты. — Мы оба несчастны. Но мне-то что делать? Я мужик, мне надо двигаться, работать, а у меня дома лазарет. Я не могу так больше.
— Ты хочешь уйти? — спросила Маша прямо, потому что ходить вокруг да около не было ни сил, ни желания.
Валера помолчал, отвернулся.
— Есть одна... девушка, — сказал он, не глядя на неё, — Лена. Ей двадцать пять, она весёлая, жизнерадостная, с ней я забываю про всё это. Она знает про тебя, мы просто общаемся пока, но я хочу... Я хочу попробовать. Я не могу больше жить в этом трауре, Маша. Извини, я человек слабый, я такой какой есть.
Маша потом часто вспоминала этот разговор. Траур!
Живая еще жена — траур. Два её ребёнка, которые каждый вечер проверяют, дышит ли мама, когда она засыпает в своей комнате, — траур.
Она не стала плакать при нём, не стала просить остаться, не стала напоминать о двенадцати годах брака. Не стала напоминать, как она работала на двух работах, когда стройматериалы Валеры начали продаваться плохо и два месяца не было вообще никакого дохода. Она просто кивнула, сказала «делай как хочешь» и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.
Валера быстро собрал свои вещи. Дети были в школе, слава Богу. Он даже не попрощался толком, просто крикнул из прихожей: «Я позвоню Кириллу вечером», хлопнул дверью, и всё.
Маша легла лицом в подушку и завыла. Не плачем даже, а именно воем, глухим, надрывным, как будто душа разрывалась на части вместе с телом, которое и так уже было разорвано болезнью на куски.
Она выла в подушку, чтобы не слышали соседи, не услышали уже вернувшиеся из школы дети. Она выла ровно до тех пор, пока не услышала звонок в дверь.
Кирилл открыл дверь, а пороге стояла бабушка — Галина Петровна, Валерина мать, которой было уже под шестьдесят. Худая, жилистая женщина с короткой стрижкой и строгим выражением лица, которая никогда не лезла в их дела, звонила раз в пару недель спросить, как дела, и всегда заканчивала разговор фразой «ну, вы там сами разбирайтесь».
Сейчас она стояла на пороге с поцарапанным чемоданом на колёсиках и старой сумкой через плечо. На лице у неё было такое выражение, какое бывает у людей, когда они приняли решение и теперь выполняют, не собираясь обсуждать или оправдываться.
— Здравствуй, Кирюша, — сказала она громко. — Где мать?
— В спальне, — растерянно ответил мальчик. — Бабушка, а ты чего?
— Вещи вот привезла. Помоги-ка.
Соня выскочила из-за двери, бросилась к бабушке с криком «бабуля!». Кирилл закатил чемодан в коридор. Галина Петровна без лишних слов прошла в спальню, не постучавшись. Маша, услышав шаги, даже не успела вытереть лицо, так и лежала с мокрой подушкой и красными глазами.
— Галина Петровна? — прошептала она, садясь на кровати и натягивая на лысую голову платок, который сполз на сторону. — Что... Что случилось?
— Ничего не случилось, Мария, — ответила свекровь, ставя сумку на пол и оглядывая беспорядок в комнате с выражением человека, который уже мысленно распределил, за что взяться первым делом. — Валерка мне позвонил пару часов назад, радостный такой. Всё, говорит, мама, новую жизнь начинаю. Я сначала не поняла, думала, шутит. А он мне — у Машки рак, я с ней полгода мучился, устал, хватит, я заслужил счастье.
— Полгода он со мной мучился, — тихо всхлипнула Маша, смаргивая слёзы. — Всего полгода.
Галина Петровна поджала губы так, что они превратились в тонкую линию, села на край кровати и вдруг взяла Машу за руку.
— Маша, я тебе скажу одну вещь. Ты не виновата. Ни в болезни своей не виновата, ни в том, что он ушёл, ни в чём. Я его родила, я его воспитала. Не знаю, где не дожала, где пережала, но то, что он сейчас выкинул, это не мужской поступок. Это даже не человеческий. Я ему в трубку сказала: ты, Валерий, дер.ьмо. Дер.ьмо, а не человек. Он обиделся, трубку повесил. Я собрала чемодан за пятнадцать минут и сюда поехала.
— Зачем? — спросила Маша, и в голосе её было столько непонимания, будто ей предложили пересесть в космический корабль. — Галина Петровна, вы не должны...
— Я ничего не должна, — перебила свекровь, уже поднимаясь и осматриваясь. — Но я хочу. Квартиру свою я сдам, деньги будут каждый месяц капать, и мне на жизнь хватит, и на ваши нужды что-то останется. Детей мне жалко, их мать больна, отец к молодой девке ускакал, как жеребец по весне. И тебя мне жалко, Маша. Ты человек хороший, двенадцать лет моего сына терпела.
— Не одна, у меня дети есть, — слабо возразила Маша.
— Детям восемь и двенадцать, — отрезала Галина Петровна. — Им в школу ходить, с друзьями встречаться, уроки делать. Рано им взрослеть. Нет уж, давай я побуду взрослой, а ты пока лечись. Всё, разговор закончен.
Она вышла из спальни и громко, командным голосом, которого внуки никогда раньше от неё не слышали, сказала:
— Кирилл, бери раскладушку в кладовке, ставь в большой комнате, мне оттуда и телевизор видно будет и до кухни близко. Соня, идем, поможешь мне с ужином. Быстро, дети, у нас режим военный.
И началась новая жизнь.
Галина Петровна оказалась человеком совершенно фантастической организованности и выносливости. Она вставала в шесть утра, бесшумно, чтобы никого не разбудить, готовила завтрак, потом будила детей, проверяла, чтобы они оделись, поели, собрали рюкзаки, не забыли сменку и форму для физкультуры. Кирилла она провожала с порога коротким «никаких прогулов, понял?», потому что знала от Маши, что мальчик в последнее время начал филонить и пропускать школу. Соню она отвозила на автобусе сама.
После школы Галина Петровна встречала обоих, кормила, садилась делать уроки — и тут выяснилось, что она помнит математику за пятый класс лучше, чем нынешние учителя, а с русским языком помогает так, что Соня через две недели принесла из школы пятёрку за диктант, первую за четверть.
Маша в это время лежала в спальне, ходила по стеночке в туалет и обратно и чувствовала себя обузой. Потом её возили на процедуры — Галина Петровна заказывала такси, потому что свои права у неё были, но машины не было. В такси свекровь разговаривала с водителями, обсуждала погоду и новости. Однажды таксист, увидев Машу в парике, который сполз набок и нелепо топорщился, спросил напрямую:
— А чего это вы, девушка, такая бледная? Хвораете?
Маша не успела ответить, как Галина Петровна встряла:
— Лечится она, лечится. У нас рак, но мы обязательно победим. Я её из этой заразы вытащу, хоть зубами грызть буду. Везите, пожалуйста, побыстрее, нам к десяти.
Таксист после такого заявления открыл рот, закрыл, ничего не сказал и всю дорогу молчал, только иногда косился в зеркало заднего вида на странную пару — пожилую женщину и молодую лысую в платке.
Вечером, когда дети ложились спать, Галина Петровна заходила к Маше в комнату, садилась на стул у кровати, включала телевизор на маленькую громкость. Иногда они смотрели кино. Галина Петровна любила старые советские комедии, которые Маша терпеть не могла, но сейчас ей было всё равно, что смотреть, лишь бы не думать о том, что у неё внутри и где её бывший муж развлекается с двадцатипятилетней Леной.
Однажды, где-то на третьей неделе такого совместного проживания, Маша не выдержала и спросила:
— Галина Петровна, а вы не думаете, что я умру всё это зря?
Свекровь, которая в этот момент вязала какой-то бесконечный шарф оливкового цвета, сжала спицы, посмотрела на Машу тяжёлым взглядом и сказала:
— Во-первых, ты не умрёшь. Во-вторых, даже если бы врачи сказали, что шансов ноль, я бы всё равно была здесь, потому что ты мать моих внуков. В-третьих, не смей меня жалеть. Я своего идиота сына таким вырастила. Это я виновата, что он трус и эгоист.
— Вы не виноваты, — возразила Маша. — Он взрослый человек, сам выбрал.
— А кто его воспитывал? — горько спросила Галина Петровна, откладывая вязание. — Я и отец. Отец у него мужик был нормальный, царствие небесное, до сорока лет работал на заводе, меня на руках носил, а сыну все говорил: ты мужчина, за семью отвечаешь. А я, дура, жалела его, тарелки за ним мыла, носки его стирала, все за него делала, чтобы ему тяжело не было. Вот и вырастила. Он и в институте-то на бюджете проучился, потому что я его к репетиторам таскала и зачётку контролировала. На кой чёрт я его рожала, если он больную жену и детей бросить может?
— Он детей не бросил, он сказал, что будет звонить и алименты платить, — заметила Маша.
— Ах, звонить он будет! — Галина Петровна аж задохнулась от возмущения. — Это что за великая помощь? Он в школу ходил хоть раз с тех пор, как ушёл? Он Кириллу помог с математикой, когда у того по контрольной двойка вышла? Он Соню на кружок возил? Нет, милая, он будет звонить. Раз в две недели, по воскресеньям, ровно в семь вечера, чтобы совесть успокоить и перед новой своей показаться заботливым папашей.
И точно: Валера звонил по воскресеньям в семь. Разговор длился минут пять, не больше. Сначала с Кириллом: «Как дела, сын? В школе нормально? Маму слушаешься?». Потом с Соней: «Привет, зайка, как у тебя? Рисуешь? Молодец, умница, папа тебя любит». С Машей он не разговаривал ни раз. С матерью Валера говорил натянуто, отрывисто, иногда переходя на крик:
— Мам, ну чего ты от меня хочешь? Я же не убежал в Австралию, я в том же городе живу! Приеду, помогу, что мне, привязанным к ней быть?
— Ты уже должен был быть привязанным, Валерий, когда в загс шёл, — спокойно отвечала Галина Петровна. — Ты клятву давал? Давал. В болезни и в здравии.
— Мам, прекрати меня совестить! Я устал, понятно? Я хочу нормальной жизни, а не этого вот... этого всего! Лена меня понимает, она не осуждает.
— Лена тебя понимает, потому что ей от тебя денег хочется, — отрезала свекровь. — Смотри не заболей, а то она тебя так же пнёт, как ты Машу пнул.
— Ты меня слышишь? Ты со мной вообще разговаривать будешь по-человечески?
— Я с тобой по-человечески и разговариваю. Если бы я с тобой разговаривала как мать с сыном, я бы сказала: Валера, ты мразь. Но я, как культурный человек, воздерживаюсь от оценочных суждений. Всё, деньги переведи.
Он переводил деньги, иногда, раз в месяц, не чаще — заходил в квартиру, как чужой, стоял в прихожей, смотрел на мать, которая хлопотала по хозяйству в старом халате, на детей, которые выходили к нему без особой радости. Один раз он попытался заглянуть в спальню к Маше, но Галина Петровна загородила проход.
— Не надо, — сказала она тихо, но твёрдо. — Нечего тебе на неё смотреть. Она и так не очень хорошо выглядит, а от твоего лица ей только хуже станет. Давай деньги, я передам.
— Мам, ну я могу хоть спросить, как она?
— Ты ей никто, Валерий, — так же тихо ответила мать. — Ты человек, который выбрал другую.
И он уходил, насупленный, обиженный.
Месяцы шли. Маша закончила лучевую терапию, потом ещё один курс химии, потом врачи сказали: «Всё, можно выдохнуть, ремиссия, наблюдаемся дальше, но анализы чистые, МРТ хорошее, возвращайтесь к жизни». Она начала вставать с кровати, сначала на несколько часов, потом на полдня, потом почти на весь день, только к вечеру вырубалась и спала как убитая. Волосы начали отрастать — сначала жёсткой щетиной, потом стали мягче, и к концу первого года восстановительного периода у неё была короткая стрижка, которая делала её похожей на французскую актрису из чёрно-белого кино. Вес вернулся не сразу, но через полтора года она весила уже пятьдесят два килограмма и могла спокойно подниматься по лестнице на пятый этаж без одышки и остановки на третьем.
Галина Петровна всё это время жила с ними. Она не уехала, когда Маша пошла на поправку, и даже не заводила разговор о возвращении в свою квартиру, которую продолжала сдавать. Как-то вечером, когда они сидели на кухне и пили чай, свекровь сказала:
— Знаешь, я, наверное, останусь.
Маша поперхнулась чаем.
— Насовсем?
— Ну да, а чего мне там делать? — пожала плечами Галина Петровна. — Квартира однокомнатная, одна стена на север, другая на помойку. А здесь я уже втянулась, дети привыкли, да и ты, я вижу, без меня начнёшь геройствовать, работать. как проклятая и нормально не есть. Я бы лучше за порядком присмотрела. Не на правах свекрови, а просто как человек.
— Галина Петровна... — Маша поставила кружку, и голос у неё задрожал так, что она не могла дальше говорить. — Вы... вы мне жизнь спасли. Буквально. Я бы без вас не вылезла, я бы лежала и смотрела в стену, пока не сдохла бы. У меня не было сил, ни капли сил не было, после того как Валера ушёл. Я тогда подумала — ну вот, даже муж меня бросил, значит, я действительно никому не нужна, гнилая, больная, страшная. А вы пришли.
— Пришла, — кивнула Галина Петровна. — Пришла и не уйду, пока нужна. Потому что если уж я своего родного сына вырастила таким... таким... Слов нет, Маша. Не могу я его перевоспитать, горбатого могила исправит. Но помочь тебе в моих силах. И моим внукам, чтобы они росли и знали, что такое настоящая семья. Не когда все здоровые и весёлые, а когда кто-то заболел и упал, а ты его поднимаешь, потому что он твой.
Маша заплакала.
— Мам, — сказала она вдруг, и это слово вырвалось само собой. — Можно я вас буду мамой называть? Не Галина Петровна, а мама? Потому что... моя мама далеко, у неё своя семья, она приезжала два раза за всё время, мы созваниваемся, но она... она не такая. Она боится рака. А вы не боитесь.
Галина Петровна несколько секунд молчала, потом протянула руку через стол, сгребла Машины пальцы в свои жилистые ладони и сказала:
— Называй как хочешь, Маша. Мама, так мама. Я не против. Лишь бы ты жива была. Слышишь? Главное, чтобы ты жила.
В соседней комнате Кирилл сидел за уроками и подслушивал. Он услышал этот разговор от начала до конца и потом, когда лёг спать, долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал о том, что его отец дурак. Самый настоящий дурак, каких свет не видывал. Потому что бросить маму, которая болеет, и уйти к какой-то чужой тётке это даже не предательство, это просто глупость, которую невозможно объяснить никакими умными словами. А его бабушка самая умная и сильная женщина на свете, и когда он вырастет, он будет именно таким, как бабушка. То есть не как бабушка, конечно, он же мужчина, но таким же правильным: чтобы не бросать своих, чтобы держаться до конца, чтобы если кто-то упал поднимать.
Он встал, вышел на кухню, где бабушка уже мыла посуду, и сказал:
— Бабуль, ты вообще лучшая. Спасибо тебе.
Галина Петровна выключила воду, повернулась к внуку, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, а потом неожиданно для самой себя всхлипнула. Всего один раз, коротко, и сразу же взяла себя в руки, вытерла руки полотенцем и сказала охрипшим голосом:
— Иди спать, Кирюша. Завтра в школу. И вообще — нечего тут сопли распускать, мы люди советские, терпеливые. Всё у нас будет хорошо. Понял?
— Понял, — улыбнулся Кирилл, зная, что вот сейчас, когда бабушка говорит «нечего сопли распускать», это и есть любовь, просто она не умеет называть по-другому.
— Тогда спокойной ночи, — сказала Галина Петровна, снимая фартук. — Иди. Я тут ещё приберусь тоже спать.
Кирилл ушёл. А Галина Петровна подумала о том, как странно устроена жизнь: она хотела вырастить сильного мужчину, а вырастила слабого. Но зато, может быть, из этого вот парня, из Кирюши, выйдет настоящий человек. И из Сони тоже выйдет хороший человек.
Она выключила кухонный свет, проверила, закрыта ли входная дверь, заглянула в спальню к Маше. Та спала, свернувшись калачиком, без парика, с короткими отросшими волосами.
— Спи, дочка, — тихо сказала Галина Петровна, прикрывая дверь. — Спи, родная. Всё будет хорошо.
И пошла на раскладушку в большую комнату, к телевизору, к шкафу с вязанием, к своей новой и родной жизни.