Это случилось не сразу. Мы с Антоном поженились молодыми, шумными, всё по графику: дом, карьера, а потом — сын. Коля родился крупным, спокойным, даже пугающе спокойным. Не плакал, хорошо спал, кушал. Врачи говорили: «здоровый мальчик». А потом в два года он перестал смотреть в глаза. Словно выключил свет. Диагноз «расстройство аутистического спектра» прозвучал как приговор. Полевое поведение, дикие истерики, бессонница, "туалетные" проблемы, полное отсутствие контакта. Но мы быстро взяли себя в руки: АВА-терапия, сенсорная интеграция, логопед, дефектолог. В шесть лет как-то приспособились.
Но внутри меня жил страх. Я хотела второго. Страшно, до дрожи в коленях. Антон сначала был категоричен: «У нас особенный ребенок. Мы не потянем второго. Ни по ресурсам, ни по нервам». Я понимала умом, но сердцем… Сердцем я боялась, что после нас Коля останется один. Никто не подаст ему воду, не переключит свет, если зациклится, никто не объяснит, почему автобус пришел не по расписанию. Мне нужен был ребенок, который будет его тылом.
Мы пошли к генетику. Анализы показали: «спонтанная мутация, не наследуемая». Врач сказал: «Риск повторения не выше, чем в любой другой семье. Два-три процента». Я заплакала от счастья. Антон молчал. Дома он спросил: «А если два процента совпадут? Выдержим?» Я тогда ответила: «Выдержим. Это же лотерея». И мы решились.
Катя родилась через два года. Идеальная девочка. Улыбалась в три недели, гулила, смотрела на лица. Я купалась в этой нормальности. В шесть месяцев она тянулась ко мне, требовала внимания, кричала, если я задерживалась с бутылочкой. Коля ее не замечал, но я верила: подрастут — подружатся.
У Кати всё пошло не так в два года. Она перестала указывать пальцем. Перестала говорить «мама» и «папа». Зато могла часами вертеть колесо от грузовика, глядя на него боковым зрением. Я гнала мысли. «Она просто другая», «у девочек аутизм реже», «нам просто показалось». Но педиатр мягко спросила: «Вы не хотели бы провести скрининг?»
Диагноз подтвердили, когда Кате было 2,5 года. Антон не плакал. Он просто сел на корточки, обнял дочь и сказал: «Привет, маленькая. Мы справимся». А я выла в машине, потому что знала — эти два процента нас настигли. За что? Почему так? Почему мы?
Сейчас Коле одиннадцать, Кате пять. Они не играют вместе в обычном смысле. Но они синхронно раскачиваются перед сном. Они делят одну безопасную еду — макароны без соуса. А иногда Коля подходит к Кате, берет ее за руку и ведет к окну. Там фонари. Катя смотрит на них, счастливо мычит. Коля стоит рядом, не отрываясь. Я думаю — это и есть любовь. Просто без слов, без объятий. Жесткая, неподъемная, но наша.
Я до сих пор не знаю, правильно ли мы поступили. Денег нет. Терапия в долг. Антон работает на двух работах, у меня хроническая бессонница. Но когда Катя впервые сказала мне «ма», растягивая гласную и глядя сквозь меня — я почувствовала, что жизнь не кончилась. Она просто другая. Как и мои дети.