Её натёрли маслами, расписали хной и повели к султану. Айше боялась, но надеялась. Джансель осталась ждать. И не знала, что за дверью, в конце коридора, стоит та, кто давно перестала надеяться.
Глава 9. Золотая клетка
Хамам дышал паром. Густым, тёплым, пахнущим розовым маслом и горячим камнем. Свет масляных ламп плавал в этом паре, дробился на мраморных стенах, стекал по ним мутными золотыми каплями и делал всё вокруг нерезким, зыбким, словно мир за пеленой мокрого шёлка.
Айше сидела на краю чаши. Плечи опущены. Руки сложены на коленях, пальцы переплетены, и костяшки белые от напряжения. Она была бледна и молчалива так, как бывают бледны люди перед тем, что переменит их навсегда.
Служанки хлопотали вокруг, быстрые и немые, как рыбы. Одна держала чашу с горячей водой, другая растирала в ладонях масло, третья разминала хну, и от хны тянуло терпким, земляным запахом.
Джансель стояла чуть поодаль, у стены, где мрамор был прохладнее. Она не была служанкой, но и подругой здесь быть не полагалось. Нигяр этим утром бросила коротко: «Поможешь с Айше», и Джансель не стала спрашивать зачем. Может, потому что Нигяр не терпит вопросов. А может, потому что сама хотела быть рядом.
Айше подняла глаза. Зелёные, как у Джансель, только светлее и мягче. В них не было ещё той остроты, которую дают боль и время. Они встретились взглядами, и Джансель попыталась улыбнуться. Вышло криво.
– Холодно, – прошептала Айше.
Джансель посмотрела на её голые плечи. Пар был горячим, мрамор тёплым, но дрожь шла не от камня. Дрожь шла изнутри.
– Это ненадолго, – сказала Джансель и сама не поверила.
Она подошла ближе. Взяла у служанки костяной гребень и начала расчёсывать волосы Айше. Длинные, русые, они струились под зубцами, как вода, и на кончиках закручивались мелкими кольцами.
Джансель расчёсывала медленно, стараясь не дёргать. Айше задышала чуть ровнее, словно это простое движение, повторявшееся с детства, вернуло ей кусочек покоя.
– Мне страшно, – сказала Айше.
Джансель не ответила сразу. Она тоже боялась. Не за себя. Пока не за себя. За Айше. За то, что будет с ней за этими дверьми, куда Джансель хода нет и не будет.
– Все боятся в первый раз, – сказала она. – Так говорят старшие.
– А ты? Тебе бывает страшно?
– Я ещё не там.
Они замолчали. Служанка нанесла на ладони Айше пасту хны. Рыжий узор лёг на бледную кожу витками и завитками, и руки стали чужими, взрослыми, как будто ритуал уже менял её, превращал из девочки в кого-то другого.
Хна пахла горько, и этот запах смешивался с розовым маслом, и от этой смеси у Джансель заболело в горле.
Потом принесли масла. Запах розы стал гуще, плотнее. Им умастили плечи, руки, спину. Айше пахла теперь как сама хасеки-султан. Та же роза. Тот же мускус.
Джансель подумала, что запах тоже маска. Наденешь правильный запах, и тебя примут за свою. Или за чужую. Или за ту, кого можно отправить на халвет к султану.
– Говорят, падишах добрый, – прошептала Айше.
– Говорят.
– И что он смотрит не на лицо, а на то, как ты себя несёшь. На походку. На руки.
Джансель вспомнила рынок. Как евнух щупал плечи, как заглядывал в рот, как хлыст свистел в воздухе. Падишах, может, и добрый. Но люди, которые готовят к нему девушку. Нет. Они готовят товар. Моют, маслят, украшают. Перевязывают лентой, как свёрток.
– Ты неси себя прямо, – сказала Джансель. – Ты умеешь. Я видела.
Айше слабо улыбнулась. Впервые за утро. Улыбка была тонкой, как трещина на фарфоре, но Джансель обрадовалась ей, как радуются огоньку в темноте.
Служанки закончили. Они обтёрли Айше сухим полотном, обернули в мягкую ткань, бледно-голубую, как весеннее небо. Джансель заметила, что ткань новая, не стиранная, без единой нитки.
Для таких случаев держали особый свёрток в сундуке, под замком. Всё здесь было припасено для таких случаев. И девушек тоже припасали.
Их оставили вдвоём. Солнце клонилось к закату, и свет в хамаме стал золотистым, медовым, и плитки на стенах засверкали изнутри, как глаза, подсвеченные свечой. Айше взяла Джансель за руку.
Пальцы были скользкими от масла, но Джансель не отняла ладонь. Она сжала ей пальцы и почувствовала, как под кожей бьётся пульс, частый, испуганный, как у пойманной птицы.
– Если он не позовёт меня к себе, – прошептала Айше, – меня отправят в Старый дворец. Туда, где живут те, кого забыли. Там тихо. Там не бьют. Но оттуда не возвращаются.
Джансель смотрела на неё, и что-то внутри сжималось в тугой узел.
– Это тоже уход в вечность, – продолжала Айше. – Только медленный. Как свеча, которая догорает, но никто не подливает масла. Ты просто гаснешь. День за днём. Пока от тебя не останется запах фитиля.
Джансель хотела сказать «этого не случится». Слова привычные, лёгкие, необязательные. Но они застряли в горле. Она больше не верила в «не случится». За эти недели она видела слишком много, чтобы продолжать утешать. Лейлу тоже утешали. Говорили «всё обойдётся». Потом раздался звук из-за двери.
– Ты сделаешь всё правильно, – сказала она наконец. – Ты вернёшься. Я буду ждать.
Дверь открылась. Вошла калфа с ключами, не Нигяр, другая, постарше, с лицом сухим и плоским, как доска для теста.
– Пора.
Айше встала. Ткань соскользнула с плеча, она поймала её машинальным движением, привычным, выученным за эти недели в гареме. Обернулась на Джансель. В глазах стояли слёзы, но не пролились.
Она удержала их. Одна-единственная капля повисла на ресницах, дрогнула, и Айше моргнула, и капля исчезла, как будто её выпил воздух.
Джансель смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась. Хлопнул засов. Звук был негромким, но окончательным.
Вечер тянулся, как густой шербет. Джансель сидела в дортуаре на своей циновке. Циновка Айше рядом была пустой. Солома ещё хранила запах розового масла.
Джансель провела ладонью по грубой ткани и вздрогнула. Ладонь была маслянистой от рук Айше, и от этого запаха сделалось тоскливо, как от музыки за стеной, которую слышно, но не видно, кто играет.
Она думала о том, что сказала Айше. Золотая клетка. Их всех держат в золотой клетке. Кормят, одевают, учат языкам и вышивке и Корану. Но дверца открывается не для всех.
И то, что Айше сейчас стоит за дверью, за которую Джансель не войдёт, не делало Айше свободнее. Менялась форма клетки. Из соломенной в позолоченную. Из позолоченной в шёлковую. Но прутья оставались прутьями.
Она вышла в коридор и прислонилась к оконной нише. Мрамор холодил ноги сквозь тонкие чувяки. За стеклом угадывался двор, кипарисы, и дальше, за стеной, полоска Босфора. Вода была тёмной, и огни рыбацких лодок покачивались на ней, как звёзды, упавшие в море.
Ночь наступила. Луна висела над Босфором, бледная, похожая на стёртую монету. Джансель не спала. Тишина давила, и от этой тишины было хуже, чем от шума. В тишине слышишь собственные мысли, а мысли были тяжёлыми, липкими.
Она встала и пошла по коридору. Зачем? Не знала. Может, услышать что-то. Может, просто не сидеть. Движение успокаивает. Даже бессмысленное.
В конце коридора горела лампа. Огонёк был слабым, рыжим, и тени вокруг него лежали густо, как пролитые чернила. Под лампой стояла женщина.
Нигяр.
Джансель замерла. Прижалась к стене, вжалась в нишу. Нигяр стояла у двери, той самой, за которой увели Айше. Калфа не двигалась. Стояла, как изваяние, и губы её шевелились. Беззвучно. Джансель вгляделась. Молитва?
Нет, не молитва. Слишком ровный ритм. Слишком спокойное лицо. Это было другое. Так говорят с теми, кто уже не ответит. Или с теми, кого вспоминаешь, потому что забыть не получается.
Лампа дрогнула. Тени заколебались. Нигяр замолчала.
Медленно повернула голову. Их глаза встретились. Взгляд Нигяр был тяжёлым, но не враждебным. Усталым. В нём было что-то, чего Джансель прежде не видела: не жёсткость, не холод, а горечь. Горечь человека, который знает, что будет дальше, и не может ничего изменить.
Нигяр ничего не сказала. Просто отвернулась и пошла прочь. Шаги бесшумные, как дым. Тёмно-бордовый энтари мелькнул в проёме и пропал.
Джансель осталась одна в коридоре. Она перевела взгляд на дверь, за которой была Айше. Дерево старое, тёмное, с медной ручкой, стёртой до блеска тысячами рук. Потом посмотрела в тёмный проём, в котором исчезла Нигяр.
Два пути. Две тени. Одна за дверью, в золотой клетке, ждёт свою участь. Другая по другую сторону, свободная ходить по коридорам и стоять у запертых дверей. Но такая же пленница. Может, ещё большая. Потому что у Айше есть хотя бы надежда, а у Нигяр только память. И мешочек с травой.
Где-то далеко, над Босфором, кричали чайки. Странно: ночью. Может, их разбудила луна. Или ветер, поднявшийся с моря, принёс их крик издалека, и крик этот звучал как плач, а может, как предупреждение. Джансель не знала. Она стояла и слушала, пока крик не стих.
Потом вернулась в дортуар.
Легла на циновку. Рядом, на пустой циновке Айше, лежал забытый гребень. Костяной, с тонкими зубцами. Тот самый, которым Джансель расчёсывала ей волосы утром, в хамаме, когда всё ещё было впереди. Джансель взяла гребень, сжала в ладони. Он был тёплым, как будто только что из чьих-то рук. И от него пахло розой.
Она не спала до утра. Думала о цепях. О том, что цепи бывают разными. Золотыми. Железными. Шёлковыми. Из долга. Из страха. Из памяти. Самая прочная цепь та, которую носишь внутри. Которую не видно. Которую нельзя перепилить. Потому что она сделана не из металла. Она сделана из тебя самой.
Утро пришло серым и тихим. Азан прозвучал, как обычно, с минарета за стеной, и голос муэдзина был чистым и печальным, как всегда на рассвете. Джансель открыла глаза. Посмотрела на пустую циновку.
Гребень всё ещё лежал в её ладони.
Айше ушла за дверь. Джансель осталась ждать. А вам приходилось ждать того, на что нельзя повлиять?