Алевтина Георгиевна проснулась от холода, хотя сентябрьское солнце уже вовсю золотило верхушки деревьев. Воздух в доме казался густым и затхлым, словно за ночь в комнаты натекла болотная вода. Птицы за окном не пели — они истошно кричали, а гул соседских пчел над кустами клематиса больше напоминал низкий, угрожающий рокот.
Вчерашний сон все еще стоял перед глазами, липкий и черный. Покойный муж, Виктор, вошел в спальню. От его шагов не скрипели половицы, но по стенам полз иней.
— Аленька, — прошелестел он, и изо рта его вылетел серый прах. — Нас выставили на холод. Дом мой вскрыли. Приди, укрой...
Старуха зябко передернула плечами. Она вышла на крыльцо и опустилась на скамью — шедевр ковки, созданный сыном Владимиром. Тонкие железные лозы винограда казались живыми, они словно пытались обвить ее замерзшие плечи. Владимир сделал две таких скамьи. Одну — матери, вторую — отцу. На погост.
Кладбище встретило Алевтину мертвой тишиной. Даже ветер здесь не смел шелестеть листвой берез. Когда она подошла к оградке мужа, сердце пропустило удар, а затем забилось часто и больно, как пойманная птица.
Там, где должен был стоять кованый «трон» Виктора, зияла рваная рана земли. Черный, сырой грунт был вывернут наружу, обнажая глубокие следы лома. Скамейка и столик исчезли. Ограду не просто вскрыли — ее осквернили. Фотография на кресте теперь казалась иной: взгляд Виктора, прежде добрый, теперь был полон хтонической ярости. Пустые глазницы на портрете словно следили за каждым движением вдовы.
— Обокрали... — прохрипела она, оседая на колени. — Прямо из-под бока у мертвого вырвали...
Сын, узнав о краже, побелел. Но Алевтина, верная своей тихой вере, лишь молилась. Она не знала, что за высоким забором соседа Вадима уже началось необратимое.
Вадим был человеком с «гнильцой» — маленькие глазки вечно искали, что плохо лежит. Когда Алевтина пришла к нему за медом, калитка заскрипела, точно кость о кость. Во дворе пахло не пасекой, а чем-то разложившимся.
Сквозь щель приоткрытой двери она увидела её. Посреди идеально подстриженного газона, среди ярких цветов, чужеродным черным скелетом высилась кладбищенская скамья. На кованых завитках еще виднелись остатки кладбищенской глины, которые Вадим не удосужился отмыть. Но страшнее было другое: на солнце металл не блестел, он поглощал свет, оставаясь глубокой, непроглядной тенью.
Алевтина ушла, не взяв меда. Она поняла — Вадим притащил в дом не мебель. Он притащил приглашение для того, кто не любит делиться своей землей.
Через неделю тишина в доме соседа сменилась безумием.
Сначала мед в сотах превратился в горькую черную жижу, похожую на деготь. Пчелы, прежде мирные, начали замертво падать на землю, покрываясь странным серым налетом.
Когда жена Вадима уехала, мертвый Виктор пришел за своим.
Ночью Вадим проснулся от звука, который невозможно спутать ни с чем: тяжелый скрежет кованого железа по паркету. Скрииии... скрииии... Скамейка, стоявшая во дворе, медленно «заходила» в дом, оставляя на полу глубокие борозды, из которых сочилась ледяная вода.
Лампочки взорвались одновременно, осыпав комнату стеклянным дождем. В абсолютной темноте вспыхнул силуэт. Виктор не был призраком в белом саване. Он был существом из земли и гнева. Огромный, пахнущий сырой могилой и тленом, он навис над кроватью вора.
— МОЁ... — выдохнул он, и Вадим почувствовал, как его легкие наполняются кладбищенской пылью. — ТЫ СЕЛ НА МОЕ МЕСТО, ВАДИМКА. ТЕПЕРЬ МОЯ ОЧЕРЕДЬ СЕСТЬ НА ТВОЕ...
Ледяная рука, твердая как камень, сомкнулась на горле мужика. Вадим пытался кричать, но из горла вылетал лишь сухой хрип. В ту ночь он не умер, но позавидовал бы мертвым.
Утром Вадима нашли во дворе. Он сидел на той самой скамье, вцепившись в кованые подлокотники так, что ногти сорвались в кровь. Его волосы стали белыми как лунь, а глаза закатились, оставив лишь пустые белки. Он что-то быстро-быстро шептал, обращаясь к пустоте, и пытался отряхнуть с колен невидимую землю.
Татьяна, вернувшись, в ужасе прибежала к Алевтине. Скамейку вернули на погост в тот же день.
Говорят, Вадим так и не пришел в себя полностью. Иногда, по ночам, он начинает выть, слыша, как где-то вдали, на старом кладбище, поскрипывает железо. Виктор вернулся в свой дом. И теперь он зорко следит за тем, чтобы никто больше не смел тревожить его покой.