Это случилось с моей двоюродной сестрой Алисой, когда ей едва исполнилось четыре. Её родители, окрыленные покупкой просторной квартиры в старом доме с высокими потолками, не сразу заметили, что в их новом семейном гнезде поселился кто-то ещё.
Всё началось в первый же вечер. Как только Алису заводили в её новую детскую, она не шла к кроватке или к окну. Она целенаправленно направлялась в дальний левый угол, где свет от люстры всегда казался чуть более тусклым, а воздух — на пару градусов холоднее.
Она сносила туда все свои игрушки: кукол с выколотыми глазами, плюшевых медведей, кубики. И начинала шептать. Родители, стоя в дверях, слышали её тоненький голосок:
«Нет, он не хочет чай. Он хочет, чтобы ты посидел тихо. Дядя злится, когда ты шумишь».
Хуже всего было то, что Алиса никогда не смотрела на уровень человеческого роста. Её взгляд всегда был устремлен под самый потолок, в ту густую тень, которая, казалось, медленно перетекала по обоям, вопреки законам физики.
Отец Алисы, человек рациональный, сначала грешил на детскую фантазию, но когда девочка начала отдавать «дяде» свою еду, оставляя тарелки в пустом углу, и возвращать их идеально чистыми — матери стало не по себе. По дому пополз запах старой пыли и чего-то сладковато-гнилостного.
Решено было звать священника. Старик-отец Сергий, едва переступив порог детской, побледнел. Он не произнес ни слова, лишь начал исступленно читать молитвы, обильно окропляя углы святой водой. В тот момент, когда капли коснулись того самого угла, по комнате пронесся звук, похожий на сухой хрип задыхающегося человека, а тяжелые шторы дернулись сами собой.
Когда обряд был завершен, в квартире воцарилась звенящая, мертвая тишина. Мать, желая убедиться, что всё позади, легонько подтолкнула Алису в комнату.
— Ну вот, солнышко, теперь всё хорошо, — дрожащим голосом сказала она. — Видишь, там никого нет. Иди, поиграй со своим «дядей», если он ещё там...
Алиса сделала шаг за порог, остановилась и медленно обернулась. Её лицо было бледным, а глаза — расширенными от недетского, осознанного ужаса. Она посмотрела не в угол, а прямо за спину матери, туда, где в дверном проеме колебалась тень.
— Нету больше дяди в углу, — прошептала она, и её губы задрожали. — Дядя теперь на тебе висит. Ему там холодно было.
В ту же секунду мать почувствовала, как на её плечи легла невидимая, ледяная тяжесть, а в затылок коснулось чье-то невыносимо зловонное дыхание.