Годовщина смерти матери не принесла Анне облегчения. Напротив, стены квартиры словно стали тоньше, пропуская внутрь тяжелое дыхание могильной земли. Мать начала приходить в предрассветный час, когда тени в углах становятся густыми и липкими.
Она не входила в дверь — она просто проявлялась в сумерках, стоя на самом краю кровати. В первый раз Анна увидела только её ноги: восково-белые, с обрывками савана, прилипшими к щиколоткам. Ступни были босыми, и там, где они касались ковра, ворс мгновенно покрывался сизым инеем.
— Холодно, Анечка... — голос матери доносился словно из глубокого колодца. — Камни режут кожу, а холод выпивает остатки памяти. Дай мне опору, дочка.
Анна в ужасе забивалась под одеяло, но даже там чувствовала, как в комнате падает температура. Вода в стакане на тумбочке покрывалась тонкой коркой льда, а комнатные растения к утру чернели и съеживались.
Через неделю видение стало четче. Мать наклонилась над ней; её лицо было серым, губы посинели, а в волосах запутались комья засохшей глины.
«Слушай внимательно, — прохрипела она, и её дыхание пахло старым склепом. — Срок отмерен. В третьем подъезде, за дверью с облупившейся краской, через лунный цикл мужчина закончит свой путь. У него будет место в деревянном доме, и он пойдет прямым путем. Положи в его домовину мою обувь. Моя-то совсем в прах рассыпалась, я каждый шаг по острому стеклу вечности делаю. Сделай это, или я буду греться об твою кровь».
Анна жила этот месяц как в бреду. Она купила самые крепкие кожаные туфли, но каждую ночь они необъяснимым образом оказывались ледяными на ощупь, будто лежали в морозильнике.
На тридцатый день из третьего подъезда вынесли тело — старый угрюмый старик, у которого не осталось почти никого. Анна пробралась в квартиру во время прощания. Воздух там был тяжелым и застойным. Когда она подошла к гробу, ей показалось, что пальцы покойника судорожно дернулись, словно приглашая её.
Она сунула сверток в ноги мертвецу, спрятав его под саваном. В ту же секунду покойник испустил долгий, свистящий выдох — последний воздух покинул легкие, и в этом звуке Анне послышалось отчетливое: «С-с-пасибо...»
Сны прекратились. Но теперь Анна никогда не включает обогреватели. В её квартире всегда царит противоестественная прохлада, а на зеркалах по утрам она находит странные узоры из инея, напоминающие отпечатки босых ног, уходящих в стену. Она знает: мать ушла, но дверь, которую она открыла, больше не запирается на засов.